Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 9)

Он закрыл глаза.

Второй выстрел прозвучал тише первого. Или мне так показалось.

Потом наступила тишина.

Только ветер гнал песок по склону, да верблюды тяжело сопели в темноте.

Я стоял, не двигаясь, пока в ушах не перестало звенеть. Руки были в крови. Не в первый раз, но от этого никогда не становится проще – просто учишься не разбирать свои мысли сразу после.

Я медленно выдохнул, опустил ружьё и оглядел лагерь.

Надя была на месте. Палатку не тронули. Сумки тоже.

Зато теперь у меня были три тела, чужое оружие и ещё меньше времени, чем вчера.

Я подобрал свой нож, вытер лезвие о плащ мертвеца и вернул в ножны.

Старик оказался прав в одном: пустыня действительно смотрела в ответ.

Только не на него.

На меня.

И где-то там, за чернотой барханов, в той стороне, куда ушёл волчонок, будто ждал следующий шаг.

До рассвета я почти не спал.

Сначала просто стоял посреди лагеря, пока кровь стучала в висках, а ветер медленно заметал следы борьбы. Потом заставил себя двигаться. Проверил снаряжение, осмотрел верблюдов, собрал оружие. У старика нашёл старый дробовик, у молодого – ружьё попроще и нож с костяной рукоятью. Ничего особенного. Никаких тайных карт, записок или магических безделушек – только чужая жадность, приведшая их в пустыню.

Тела я закопал так глубоко, как смог.

Песок не любит хранить мёртвых. Он принимает их без торжественности, без памяти, без сострадания. Стоит насыпать сверху пару лишних слоёв – и через сутки уже кажется, будто человека здесь никогда не было.

Когда я закончил, руки дрожали не от жалости и не от страха, а от усталости. Я сел на корточки возле потухшего костра и долго смотрел на серую полоску горизонта, где небо медленно светлело.

Ночь в пустыне умеет делать людей честными.

Нет городского шума, нет стен, нет света фонарей, нет чужих голосов, за которыми можно спрятаться. Есть только ты, холод, песок и память о том, что сделал. И если совесть всё ещё жива, она обязательно найдёт тебя именно в такие часы.

Я не считал себя хорошим человеком.

После службы – тем более.

Но одно дело – понимать, что ты способен убить, и совсем другое – сидеть потом в темноте, чувствуя, как в складках одежды засыхает чужая кровь.

Надя тихо фыркнула у привязи.

Я поднял голову.

Ветер изменился. Стал теплее. Чуть живее. Ночь уходила.

К рассвету я свернул лагерь, закрепил поклажу и вывел верблюдицу дальше на запад. За спиной остались три едва заметных холмика и клочья следов, которые вскоре всё равно сожрёт песок.

Когда солнце поднялось над дюнами, пустыня снова выглядела безмятежной.

Словно ночью здесь не происходило ничего.

Словно не было крови, криков, выстрелов и чужих глаз, полных последнего животного страха.

Только я уже знал: назад дороги больше нет не только из-за Артура. Что бы ни ждало меня у зиккурата, оно уже начало расчищать к себе путь через смерть.

И всё же я шёл вперёд.

Пятый день пути доконал меня почти полностью.

Сначала ушла злость. Потом страх. Потом даже усталость перестала быть чем-то отдельным и превратилась просто в состояние тела, в его новую норму. Осталась только тупая, вязкая необходимость переставлять ноги, следить за водой, не выпускать повод и не давать себе лечь на песок хоть на минуту дольше нужного.

Компас начал сходить с ума ещё утром.

Стрелка крутилась, дёргалась, будто под землёй шевелилось что-то огромное и невидимое, сбивающее сами направления. Карта тоже перестала быть надёжной опорой – я смотрел на неё, но всё чаще ориентировался уже не по ней, а по ощущению, которое трудно было назвать иначе как зовом.

Именно тогда волчонок снова появился.

Он шёл впереди, иногда замирая на вершине очередного бархана, оборачиваясь и дожидаясь меня. Чёрный, маленький, нереальный на фоне расплавленного золота песков. Если бы я увидел его в первый день, то, наверное, ещё попытался бы убедить себя, что это мираж. Теперь – нет.

Слишком часто он являлся именно там, где дорога снова начинала смыкаться вокруг меня.

Солнце уже клонилось к закату, когда я увидел его.

Сначала подумал, что это ещё одна игра воздуха.

Но миражи плывут.

Они дрожат, распадаются, отступают по мере приближения.

Это – нет.

Зиккурат.

Он поднимался из песка, как давно забытая часть самой земли. Ступенчатый, массивный, слишком правильный для природы и слишком древний для человеческой памяти. Шестьдесят на шестьдесят метров – цифра из папки вдруг обрела плоть, камень и тень. Большая часть сооружения всё ещё покоилась под песком, но верхние террасы и вход были очищены, словно сама пустыня веками обходила это место стороной.

Я остановился.

Надя тоже.

Даже она почуяла что-то неладное – вытянула шею, фыркнула и нервно переступила передними ногами.

Камень зиккурата был не жёлтым и не серым, как я ожидал, а тёмным, с едва заметным красноватым оттенком, будто когда-то впитал в себя не только солнце, но и кровь. Вдоль стен тянулись выцветшие символы. Некоторые напоминали клинопись, другие – рисунки, третьи были похожи на знаки, которые человеческая рука и придумать-то не должна была.

Я подошёл ближе и провёл ладонью по поверхности.

Камень оказался тёплым.

Не от солнца – иначе нагрелся бы весь, до обжига. Нет. Это было другое тепло. Глубинное. Словно внутри сооружения всё ещё тлело что-то древнее, не погасшее до конца.

Пальцы сами скользнули ниже, по выщербленным линиям.

И мне вдруг показалось, что некоторые знаки я почти понимаю. Не читаю – скорее узнаю, как человек узнаёт чужой язык из сна.

Врата.

Тень.

Кровь.

Сон.

Я отдёрнул руку.

Сердце тяжело ударило в грудь.

– Нет, – пробормотал я себе под нос. – Нет. Я не понимаю это. Не понимаю.

Но мир уже и не требовал от меня рациональности. Он просто медленно, шаг за шагом, снимал с вещей привычные маски.

Вход располагался выше, на одной из верхних террас. Я поднялся туда осторожно, не сводя глаз с проёма. Массивная дверь, которую я видел на фотографии, была здесь – реальная, чёрная, покрытая рельефом и той же вязью древних символов. В центре – углубление.

Ровно под форму бронзового диска.