Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 7)

Я опустил телефон и несколько секунд сидел, глядя в пустоту.

Если Артур понял, что передал не ту папку, говорил бы иначе. Значит, пока не понял. Или понял, но решил не спугнуть.

Второе было хуже.

Я встал, умылся холодной водой, разложил карту и ещё раз проверил маршрут.

До нужной точки – примерно сто двадцать километров. Много. Слишком много для человека, который ни разу не ходил в глубокую пустыню в одиночку. Но выбора всё равно не было.

Верблюдицу я купил на окраине рынка у старика с лицом, похожим на пересушенный пергамент.

Тот долго хвалил своё животное, уверял, что оно смирное, выносливое и переживёт даже конец света. Потом хрипло смеялся над моим акцентом и в конце концов сошёлся на цене, от которой мне захотелось сесть прямо в пыль и пересчитать оставшиеся деньги ещё раз.

– Назови её хорошо, – посоветовал он, передавая поводья. – Верблюды любят, когда их зовут как людей. Тогда дольше терпят чужую глупость.

Я посмотрел на самку – рыжеватую, высокую, с усталыми умными глазами.

– Надя, – сказал я.

Старик поднял бровь.

– Это имя женщины?

– Да.

– Значит, верблюдица будет злопамятной.

Я фыркнул.

Он вдруг посерьёзнел, сунул мне в ладонь маленький амулет, обмотанный грязной ниткой.

– Держи. От дурного глаза.

– Бесплатно?

– Иногда дешевле отдать талисман, чем потом слушать, как духи жалуются на нового покойника.

Я не стал спорить и убрал амулет в карман.

Через час город остался за спиной.

Последние дома, последние дороги, последние следы привычного мира растворились в мареве. Впереди лежали пески – огромные, молчаливые, будто им было всё равно, сколько людей они уже пережили и сколько ещё переживут.

Жар снова усиливался.

Надя шла неторопливо, мерно покачиваясь, и с каждым её шагом я всё яснее понимал, что действительно вышел за край той жизни, к которой привык. Там, за спиной, оставались долги, кабинет, ростовщик, мать, закон, улицы, электрический свет и хоть какие-то правила. Здесь начиналось пространство, где законов было меньше, чем миражей.

Первые часы дорога даже казалась терпимой.

Потом солнце поднялось выше.

Воздух задрожал. Песок ослепительно светился. Горизонт поплыл. Мне несколько раз мерещились далёкие фигуры, но они исчезали, стоило всмотреться внимательнее. Губы потрескались, рубашка прилипла к телу, вода в бурдюке нагрелась так, будто её держали над огнём.

К вечеру я был выжат почти до дна.

Лагерь пришлось разбивать у низкого каменистого выступа, который хотя бы немного прикрывал от ветра. Я поставил палатку, проверил снаряжение, привязал Надю и сел на песок с картой в руках.

Прошёл меньше, чем рассчитывал.

Пустыня сразу показала мне цену самоуверенности.

Ночью похолодало резко и зло.

После дневного пекла холод ощущался почти нереальным. Ветер шёл между камнями с тоскливым, тянущим воем, и в этом звуке чудилось что-то слишком старое, словно пески шептались между собой на языке, которому не одна тысяча лет.

Я уже собирался нырнуть в палатку, когда заметил его.

Волчонок сидел в десяти шагах.

Чёрный, маленький, неподвижный.

Лунный свет серебрил песок вокруг него, но сам он будто не отражал света вообще – только впитывал его. Красные глаза горели ровно и спокойно.

Я медленно выпрямился.

– Опять ты, – сказал я тихо.

Волчонок не шелохнулся.

Потом так же бесшумно поднялся, отошёл в сторону и растаял в темноте между барханами.

У меня пересохло во рту.

Ночью миражей не бывает.

Я постоял ещё секунду, потом услышал звук.

Глухой. Далёкий. Ритмичный.

Не ветер.

Я пригнулся и поднялся выше по склону бархана, стараясь не шуметь. Оттуда уже было видно: три тёмные фигуры на верблюдах спускались к моему лагерю.

Первого я узнал сразу – старик с тростью. Тот самый.

За ним ехали ещё двое.

Значит, пустыня и правда уже начала смотреть в ответ.

Трое.

Они не таились и не пытались обойти лагерь по дуге. Напротив, спускались медленно, уверенно, как люди, которые уже решили, что добыча у них в руках. Луна ложилась на песок бледным серебром, и на этом мёртвом свете фигуры казались почти нереальными – сгорбленные тени на высоких верблюдах, плывущие сквозь ночь.

Я соскользнул ниже по склону и пригнулся за гребнем бархана.

Сердце снова заколотилось – быстро и сухо, но голова, наоборот, стала холодной и ясной. То состояние, которого мне так не хватало у Артура. Там меня душили страх, злость, унижение. Здесь всё было проще. Или они, или я.

Снизу донёсся хриплый голос старика:

– Вот его палатка. Верблюд тоже здесь. Далеко он уйти не мог.

– Может, спит уже, – ответил второй, молодой.

– Тем лучше, – буркнул третий.

Я осторожно выглянул.

Старик Али спешился первым. За ним – коренастый широкоплечий тип с густой бородой и тяжёлыми руками человека, привыкшего больше ломать, чем думать. Третьим был молодой парень в тёмном капюшоне. У него на плече висело ружьё, и двигался он настороженно, без лишней суеты. Из них троих именно он показался мне самым опасным.

Они направились к палатке.

Уверенно.

Слишком уверенно.

Я быстро оглянулся. До рюкзака было далеко, до ружья – ещё дальше. Но нож оставался при мне, в ножнах на поясе. Этого должно было хватить хотя бы на первый ход.

Коренастый шёл последним.