Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 23)
– Здравствуй, отец.
Анубис долго его рассматривал. Не лицо. Не одежду. Глубже.
– Ты изменился. Стал тише. Это хороший признак. Обычно тишина приходит к тем, кто либо многое понял, либо окончательно сломался.
– Я предпочёл бы, чтобы ты сам догадался, какой из вариантов верный.
Тени у трона дрогнули.
Губы Умбриса не улыбались.
Он не собирался облегчать отцу разговор.
Анубис медленно поднялся.
– А в тебе всё-таки осталось что-то от юности. Когда ты уходил, в тебе было много жара. Слишком много гордости для того, кто не умел побеждать.
– Когда я уходил, ты отдал меня умирать в мире, который сам считал расходным.
На миг в зале стало совсем тихо.
Даже служители за дверями перестали шептаться.
Анубис не шевельнулся.
– Я отдал тебя не умирать, а исполнять долг.
– Меня зачали ради долга. Родили ради долга. Отдали чужому наместнику ради долга. Удивительно, что ты вообще помнишь другие слова.
Голос Умбриса звучал спокойно. Именно это и делало его опасным.
Он слишком долго копил всё, что хотел сказать.
Анубис медленно спустился на одну ступень.
– Следи за тоном.
– А то что? Снова бросишь меня в мир, который сочтёшь удобным?
Тени под потолком зашевелились сильнее. Воздух в зале потяжелел.
Но Умбрис уже не был ребёнком, которого можно придавить одним взглядом.
Нет, сейчас он был всё ещё слабее.
Несопоставимо слабее.
Если бы Анубис захотел раздавить его сейчас по-настоящему, на камне осталась бы только тень.
Но слабость и покорность – не одно и то же. Этому его научили очень давно.
Он ждал не годы.
Эпохи.
Учился терпеть.
Учился склонять голову и не склоняться внутри.
Учился отличать момент, когда ещё рано кусать, от момента, когда уже поздно.
И вот теперь фигуры на доске, наконец, начали двигаться так, как он рассчитывал.
Не идеально.
Но достаточно близко.
Анубис остановился.
– Ты должен был привести Оронай к вере, – сказал он. – Сделать этот мир опорой моего имени. Вместо этого ты запечатал магию, иссушил источники и оставил людей слепыми перед тем, что идёт следом. Это не ошибка, Умбрис. Это провал.
Умбрис выдержал его взгляд.
– Это была отсрочка.
– Для кого?
– Для мира.
– Не льсти себе. – Голос Анубиса стал жёстче. – Миры не спасают из любви. Их удерживают в нужном состоянии, пока они полезны.
Вот.
Вот оно.
Сердцевина отца.
Не жестокость даже. Хуже.
Полное, спокойное убеждение, что всё живое существует по праву его пользы.
Умбрис почувствовал, как внутри поднимается старая, очень ровная ненависть. Не вспышка. Не ярость. Холодная, как клинок, с которым только что ушёл Алексей.
И он понял, что ненависть всё же осталась.
Просто давно научилась носить другие имена.
– В этом и разница между нами, – тихо сказал он.
– Между нами? – Анубис склонил голову. – Не переоценивай дистанцию. Всё, что ты умеешь, всё, чем ты стал, вся твоя воля – это моя работа. Даже твой бунт вырос в тени, которую даю тебе я.
Умбрис едва не рассмеялся.
Это было бы слишком.
Слишком честная фраза.
Потому что отец, сам того не желая, сказал правду: да, его бунт вырос именно в этой тени. Из унижения. Из заброшенности. Из той холодной науки терпения, которой учат детей, когда хотят сделать из них удобных слуг, а получают будущих предателей.
– Возможно, – ответил он. – Но плод не обязан любить руку, которая его надломила.
Анубис резко сменил тему:
– Где меч?
Разумеется.
Не «как ты выжил».
Не «что стало с узлом».
Не «сколько стоила тебе эта печать».
Только меч.
Только ресурс.
Только инструмент.