Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 25)

Двумя неделями ранее

Горел мусор.

Не костёр даже – куча пластика, тряпья и мокрого картона, которую кто-то поджёг ещё до заката, а теперь она только чадила, выбрасывая в узкий проулок густой серый дым. От него слезились глаза, першило в горле, но Амен всё равно сидел рядом. На жаре это было почти безумием, но ему нравилось смотреть, как в чёрной массе проступает огонь. В пламени было что-то честное. Оно не притворялось. Просто жрало всё, до чего дотягивалось.

Амен сидел на корточках, разламывая пальцами чёрствый кусок хлеба. Хлеб был вчерашний, найденный за пекарней в ящике с отходами. С одного края уже пошла белая плесень, но этот кусок ещё можно было есть, если не присматриваться. Он отщипнул мякоть, пожевал, проглотил почти не чувствуя вкуса.

Вокруг валялись пакеты, жестяные банки, битое стекло, оборванные провода, какие-то тряпки, давно потерявшие цвет. За спиной тянулась стена старого склада, обшарпанная и горячая даже ночью. От земли всё ещё поднимался дневной жар. Казалось, город не остывал вообще никогда. Только менял один запах на другой: днём – пыль и бензин, ночью – гниль, моча, гарь.

Амен смотрел в огонь и думал, что к вонючим свалкам человек привыкает быстрее, чем к тишине.

Два года назад он бы не поверил, что будет вот так сидеть посреди мусора и делить заплесневелый хлеб с собакой. Тогда ему казалось, что его жизнь если не хорошая, то хотя бы понятная. Дом был тесный, отец тяжёлый человек, денег вечно не хватало, но даже это казалось чем-то устойчивым. Как старый шкаф, который скрипит, но стоит.

Потом шкаф рухнул.

Он до сих пор слишком хорошо помнил тот день. Не потому что тогда случилось что-то особенно громкое. Наоборот – всё вышло до обидного буднично. Отец не кричал. Не бил. Не швырял вещи. Просто стоял у двери, усталый после работы, и говорил с той ровной сухостью, которой обычно объявляют, что сломался холодильник или подорожал бензин.

Собирайся.

Вот и всё.

Как будто вопрос уже решён. Как будто обсуждать нечего.

Амен тогда ещё пытался спорить, что-то объяснять, клялся, что устроится на работу, что перестанет шляться, что больше не свяжется с теми ребятами со двора. Но чем дольше он говорил, тем яснее видел по лицу отца, что всё бесполезно. Там не было ярости. Не было даже презрения. Только усталость человека, который решил срезать часть груза, пока не потонуло всё.

Старший брат уже сидел – дали пять лет за какие-то дела со складами, угнанными машинами и чужими запчастями. Младший таскал деньги из дома, врал, курил дурь и смотрел так, будто вокруг все ему должны. Мать плакала, но молча. А отец просто выбрал, кого легче выбросить первым.

Не самого худшего.

Не самого опасного.

Просто того, без кого, как ему казалось, семья легче удержится на плаву.

«Пусть улица перевоспитает, раз дома не вышло».

Эту фразу Амен вспоминал чаще, чем хотел бы.

Улица никого не перевоспитывает. Это говорят люди, которые никогда на ней не жили. Улица не воспитывает. Она приучает спать вполглаза, держать еду под курткой, не поворачиваться спиной, не отвечать на чужую доброту раньше времени и всегда помнить, что слабого здесь не жалеют – его просто используют чуть дольше, прежде чем добить.

Он это понял быстро.

Быстрее, чем хотелось.

Первую неделю ещё надеялся, что вернётся. Вторую – что найдёт работу. К концу месяца уже радовался, если удавалось не получить по почкам и не лечь спать голодным.

Он отщипнул ещё хлеба, но есть расхотелось.

Рядом тихо захрустел гравий.

Амен поднял голову.

Рамзес, как всегда, подошёл бесшумно. Старый пёс шёл медленно, осторожно нащупывая дорогу лапами. Глаза у него давно помутнели, шерсть выцвела до грязно-рыжего, бока ввалились. На улице такие долго не живут. Но Рамзи жил. Наверное, из упрямства.

Пёс ткнулся носом Амену в колено и тихо засопел.

– Опять нашёл меня быстрее людей, да? – пробормотал Амен.

Он положил руку собаке на голову и стал чесать между ушей. Рамзес сразу обмяк, прижался плотнее. От него пахло псиной, пылью и солнцем. Нормальный запах. Почти домашний.

Амен отломил кусок хлеба и дал ему. Пёс взял аккуратно, без жадности. Потом поднял морду, будто ждал, что хозяин скажет что-то ещё.

– Проблема у нас, Рамзи, – тихо сказал Амен. – Большая.

Говорить с собакой было проще, чем с людьми. Она хотя бы не лезла с советами и не делала вид, будто понимает жизнь лучше тебя.

– Эти уроды с Эль-Маншии дали мне срок до завтра. Пятьсот фунтов. Либо деньги, либо начнут ломать по частям. Сначала руки, потом всё остальное.

Он усмехнулся, но усмешка вышла пустой.

История была обычная и потому особенно мерзкая. Ты спишь не там, где надо. Берёшь воду не у тех. Отказываешься «сброситься на порядок» в районе. Тебя один раз бьют для ясности, потом назначают сумму. Не потому, что ты реально должен. Просто потому, что могут.

Пёс слушал, склонив голову.

– На паперти столько не собрать. Кражей – если очень повезёт. Но везение, как видишь, у нас с тобой паршивое.

Вдруг донёсся кашель – старый, влажный, с надрывом.

Амен сразу напрягся и нащупал рядом обломок кирпича.

– Спокойно, – прохрипел знакомый голос. – Если б я хотел тебя сдать, уже бы сдал.

Из-за груды кирпича показался Рафик.

Он тащил за собой мешок, который звенел железом. Джеллабия на нём висела грязными складками, седая щетина торчала клочьями, а левая рука, где не хватало двух пальцев, всё так же выглядела так, будто её когда-то не долечили, а просто бросили как есть. От старика тянуло перегаром, потом и пылью.

Он тяжело опустился рядом с мусорным огнём и протянул Амену бутылку.

– Выпей. Вид у тебя такой, будто ты уже умер, но ещё не привык.

Амен помедлил, но бутылку взял. Глоток был мерзкий – кислая буза, тёплая и мутная. Но в животе стало чуть теплее.

– Мне не смешно, аммо.

– А я и не шучу.

Рафик бросил мешок на землю, развязал горловину и показал содержимое. Внутри лежали куски кабеля, медные обрезки, металлическая труха.

– Видишь? Деньги. Не большие, но деньги.

Амен посмотрел внимательнее.

– Откуда?

– Со стройки за каналом.

– Там охрана.

– Везде охрана. Это не аргумент.

Рафик полез за пазуху, достал сложенный листок и расправил на колене. На бумаге был кривой план: склад, забор, контур недостроенного корпуса и канализационный ход сбоку.

– Сюда, – старик ткнул обрубком пальца в край схемы. – После вечерней молитвы там обычно тихо. Охранник бухает. Камеры ещё не везде подключены. Кабеля на площадке валом. Один заход – и твои пятьсот фунтов у тебя в кармане.

Амен молчал.

Схема была похожа на правду. И именно это настораживало сильнее.

– В чём твой интерес?

Рафик пожал плечами.

– Я старый. В тоннель уже не полезу. Спина не та, колени не те. Ты смотаешь, сдашь, половину занесёшь мне. Всё честно.

«Честно».

На улице этим словом обычно прикрывали что-то особенно грязное.

Рамзес у костра вдруг глухо заворчал.