Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 17)

Я уставился на него.

– Вот дрянь…

Это было уже не просто оружие. Это было нечто, что признало меня хозяином – или носителем. А может, тюремщиком. Разницу я пока не понимал.

Но в одном император оказался прав: прежним я уже не был.

Я заставил себя убрать меч. Получилось почти сразу – стоило только отпустить внутреннее усилие, и клинок снова ушёл в пустоту, оставив после себя знакомый холод в руке. От этого холода стало не легче. Наоборот. Возникло мерзкое ощущение, будто оружие не прячется где-то рядом, а лежит теперь по ту сторону моей собственной кожи.

Я поднял фонарь, посветил вокруг и пошёл назад.

Дорогу до зала с троном я помнил смутно. Кажется, коридор стал короче. Или мне так показалось. В таких местах расстояния, наверное, живут не по людским законам. Руны на стенах поблёкли, фрески как будто осели в камень. Там, где прежде чувствовалось чужое внимание, теперь осталась только усталость. Гробница сделала своё дело и успокоилась.

В зале никого не было.

Ни Вейна.

Ни Умбриса.

Только трон из чёрного камня, потухшие факелы и тишина, в которой слишком легко было поверить, что ничего этого вообще не случалось.

Я медленно обошёл зал, светя фонарём по углам. На полу лежали обломки костей, щепа от древка посоха, клочья истлевшей ткани. Значит, бой мне не приснился. Уже хорошо.

И тут луч зацепился за тусклый отблеск.

Корона.

Она лежала у подножия трона, чуть набок, как ненужная после дешёвого спектакля вещь. Золото было тёмным от времени, камни – мутными, но даже так в ней чувствовалась тяжесть старой власти.

Я присел на корточки.

Первой мыслью было: не трогай.

Второй: ты, идиот, полез в древнюю печать, вытащил меч, пережил бой с мёртвым императором, а теперь боишься короны?

Третья была самой честной: золото есть золото.

Я поднял корону.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела. И, в отличие от меча, мёртвой – просто вещь, просто металл, просто след прошлого. От этого стало чуть спокойнее. Не весь древний мир вокруг меня был живым.

– Извините, ваше величество, – пробормотал я, убирая находку в рюкзак. – Пенсия у меня не предусмотрена.

На выходе из зала я задержался. Не знаю зачем. Может, ждал, что кто-нибудь окликнет. Что Умбрис снова явится из тени. Что Вейн скажет напоследок какую-нибудь дрянь про судьбу и кровь.

Ничего.

Только когда я уже поднялся по галерее почти к самому провалу, снизу донёсся звук.

Вой.

Далёкий, гулкий, тянущийся сквозь камень.

И в нём действительно было что-то странное. Не тоска. Не ярость. Слишком уж живое для этого. Почти… смех.

Я ускорил шаг.

Умбрис смотрел ему вслед из такой глубины тени, где человеческий глаз различил бы только пятно мрака.

Когда шаги Алексея окончательно затихли, волк не двинулся сразу. Он сидел неподвижно, склонив голову, будто прислушивался не к коридорам зиккурата, а к чему-то куда более далёкому. К другим узлам. К другим Домам Печати. К миру, который только что дрогнул.

Он почувствовал это ещё в миг, когда клинок покинул круг.

Сначала – как вздох.

Потом – как тонкую трещину во льду.

А затем по древним связям, протянутым между Девятью Домами, пошёл глухой отклик. Нити, державшие мир на старой клятве, не оборвались, но натянулись иначе. Где-то далеко проснулись истончённые источники. Где-то дрогнули старые грани. Где-то те, кто столетиями не мог найти дорогу в человеческий мир, впервые почуяли щель.

– Началось, – произнёс Умбрис в пустоту.

Голос его уже не был волчьим.

Тень вокруг него пошла мелкой рябью. Чёрная шерсть словно втянулась внутрь самой себя. Линия спины переломилась, вытягиваясь по-человечески. Кости перестраивались без спешки, с сухим, почти деликатным хрустом, не как у зверя, а как у существа, слишком давно привыкшего менять оболочки.

Лапы стали руками.

Морда сжалась в лицо.

Красные глаза не изменились – только углубились, человеческий разрез придал им ещё больше холода.

Через несколько мгновений на месте волка стоял высокий мужчина в тёмной одежде, которую не ткали и не шили: она сходилась на нём из той же тени, что веками служила ему убежищем. Чёрный костюм лёг без складки, словно был не вещью, а частью нового тела.

Умбрис посмотрел на свои ладони.

Пальцы дрогнули.

Почти улыбка тронула его рот.

– Давно, – тихо сказал он.

Из темноты у трона донёсся сухой смешок.

Вейн сидел на месте, чуть ссутулившись, как человек после долгого боя. Синий огонь в его глазницах горел тусклее прежнего, но теперь в нём было больше движения.

– Не обольщайся, – произнёс император. – Ты всего лишь снова можешь изображать приличного собеседника. До настоящий свободы нам ещё далеко. Анубис скоро призовет тебя.

– И всё же ближе, чем вчера.

– Тут трудно спорить.

Умбрис повернул голову к нему.

– Ты пропустил его слишком легко.

– Неправда. Я едва не размолотил своего потомка о собственный трон.

– И всё же пропустил.

Вейн откинулся на спинку.

– Потому что он выбрал верно.

– Он выбрал инстинкт.

– Лучшие решения часто начинаются именно с него.

Несколько секунд оба молчали.

Потом Умбрис тихо спросил:

– Думаешь, выдержит?

Император долго не отвечал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но впервые за очень долгое время мне не было стыдно за кровь, которую мы оставили миру.

Я выбрался наружу ближе к вечеру.