Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 19)

Я вцепился второй рукой в горло зверя, не давая пасти опуститься ниже.

Зубы щёлкали в ладони от моего лица в каких-то сантиметрах.

Тогда меч дёрнулся.

Не сам по себе – я не настолько сошёл с ума.

Но мне вдруг стало слишком ясно, куда именно надо повернуть кисть. Как довернуть лезвие вверх, чтобы вскрыть что-то важное внутри твари, не просто ранить, а разъять её до самого сердце.

Знание пришло так быстро, что я подчинился раньше, чем успел испугаться.

Я рванул клинок вверх.

Под пальцами хрустнуло.

Тварь дёрнулась всем телом, захрипела. Жёлтые глаза вспыхнули ярче, потом мгновенно потускнели.

Вес навалился на меня всем разом.

Я ещё с минуту лежал под её тушей, не двигаясь. Просто потому, что не мог. Сердце било куда-то в шею. Воздуха не хватало. Плечо, похоже, снова вывихнулось или почти. По щеке стекала синяя слизь, и кожа под ней горела.

Наконец я спихнул тело в сторону и выполз на четвереньках из-под него.

Меня трясло.

Не от холода – от того, насколько близко всё было. Слишком близко. Если бы я чуть раньше дёрнулся на ложный выпад. Если бы поскользнулся. Если бы клинок не вошёл так глубоко.

И вот тут пришёл второй страх.

Тварь была мертва.

А меч в руке – нет.

Он всё ещё жил своим холодом, своей странной внутренней собранностью. Более того, после крови зверя он будто стал тяжелее и бодрее. Давление под рёбрами усилилось. Мне захотелось оглянуться, поискать, не ползёт ли из той же прорехи кто-то ещё. Не из осторожности – из готовности.

Ещё.

Если надо – ещё.

Я так резко убрал меч, что закололо в пальцах.

Клинок исчез.

Но холод остался.

– Нет, – сказал я вслух, тяжело дыша. – Это мы так не договаривались.

Надя тем временем умчалась метров на сто и теперь стояла вдали, нервно переступая и оглядываясь. Я не мог её винить. Будь у меня четыре ноги и хоть капля здравого смысла, я бы тоже убежал.

Я вытер лицо рукавом, тут же выругался от боли – синяя кровь успела прожечь ткань и местами разъесть кожу до красных пятен. Ничего смертельного, но приятного мало.

Вновь посмотрел на мёртвую тварь.

Теперь, когда паника отступила на полшага, я увидел больше. Швы на пластинах. Странный рисунок вдоль позвоночника, будто чешуя росла не естественно, а складывалась вокруг каких-то светящихся жил. У основания черепа – рубчатый нарост, похожий на недоразвитый гребень. Это было не просто животное.

Не совсем из нашего мира.

И появилось оно здесь не случайно.

Печать дрогнула.

Щели открылись.

А значит, всё, о чём говорил Вейн, уже начиналось – не когда-нибудь потом, а сейчас.

Мне стало тошно.

Я подобрал рюкзак, дошёл до Нади, кое-как успокоил её и снова залез в седло. Мышцы в ногах дрожали так, будто я не на верблюде ехал, а тащил его на себе.

– Пошли, – сказал я тихо. – Быстро. И без новых чудес, ладно?

Пустыня, разумеется, не послушала.

Чем дальше мы уходили от зиккурата, тем чаще встречались искажения. Одни висели над песком, как прозрачные пузыри масла. Другие дрожали у самой земли, и в них на миг проступали чужие силуэты – ветви, башни, чьи-то хребты, которых здесь не могло быть. От некоторых веяло холодом, от других – запахом сырой земли, прелой листвы, старых болот.

Мир будто вспоминал сразу слишком много лишнего.

Третью аномалию я объехал издалека.

Четвёртую – почти наугад, потому что в глазах уже двоилось от жары и усталости.

На пятой пришлось слезть и вести Надю за повод, потому что верблюдица упёрлась всеми четырьмя ногами и отказалась идти ближе.

Именно тогда я увидел змею.

Она лежала у подножия каменистого выхода, свернувшись кольцами вокруг чего-то серого и крупного. Сначала я подумал, что это человек в плаще. Потом существо дёрнулось, и стало видно морду – что-то среднее между енотом, собакой и падальщиком, с непропорционально длинными клыками.

Змея была огромной. Капюшон поднимался мне почти до груди, даже когда она не распрямлялась полностью. Чешуя отливала тусклой зелёной медью. А на внутренней стороне капюшона шёл узор – тёмный, вытянутый, слишком правильный для природы. Почти руны. Или их выродившаяся тень.

Она медленно сдавливала добычу.

Хруст костей был слышен даже отсюда.

Я застыл.

Надя тоже.

Змея не смотрела на нас. Она была занята. Но я видел, как дрожит воздух у её головы – не от жары, а от той же самой тонкой нестабильности, будто тварь сама немного не помещалась в наш мир.

Я не стал геройствовать.

Тихо, очень тихо, потянул верблюдицу в сторону, делая широкий крюк среди камней. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно на весь бархан. Я не дышал, пока тварь не осталась далеко за спиной.

Только тогда позволил себе выдохнуть.

– Да что же ты наделал, – пробормотал я. Не ясно, кому именно – себе, мечу или покойному императору.

Ответа, к счастью, не последовало.

Но холод под рёбрами шевельнулся снова. Едва заметно. Как будто клинку не понравилось моё нежелание драться.

С этого момента я начал его бояться по-настоящему.

Не как опасный артефакт.

Как что-то, что учится быть мной быстрее, чем я учусь быть его хозяином.

Дальше был путь.

Не приключение.

Не романтика пустыни.

Путь – в самом худшем, настоящем смысле этого слова.

Я шёл и ехал две недели, теряя счёт дням. Спал урывками, с ружьём под рукой и с ладонью, положенной на то место, где внутри меня прятался меч. Иногда казалось, что холод от него стихает. Иногда – что, наоборот, расползается по телу всё дальше. По утрам пальцы правой руки были чуть менее живыми, чем должны. Раз или два я ловил себя на том, что слишком долго смотрю на лезвие ножа, на линию шеи у собственной тени, на всё, что можно рассечь одним движением.

Тогда я прятал меч ещё глубже и старался не думать о нём.