Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 20)

Помогало плохо.

Сны стали хуже.

Мне снились не битвы и не дарги. Не старый мир из фресок. Это было бы даже проще. Нет, мне снились коридоры, которых я никогда не видел, чёрная вода под каменными мостами, огромные двери без ручек и чьё-то терпеливое ожидание по ту сторону. Просыпался я всегда в одно и то же мгновение – когда понимал, что в этих снах иду к чему-то не сам, а потому что меня ведут.

А потом над пустыней пошёл дождь.

Сначала я решил, что брежу.

Одна капля упала на щёку – горячая, почти пыльная. Потом ещё одна. Надя вскинула морду. Ветер изменился. И через минуту небо над нами разверзлось.

Ливень был такой силы, будто кто-то наверху вспорол бурдюк размером с море. Песок мгновенно потемнел, осел, пошёл вязкой кашей. Дюны, казавшиеся вечными, начали оплывать, стекать, осыпаться по склонам. Я шёл рядом с верблюдицей, ведя её на поводу, и с каждым шагом сапоги тонули всё глубже.

Вода хлестала по лицу.

Одежда промокла в считаные минуты.

Костёр развести было невозможно, укрыться – почти негде. Скалы, которые прежде служили ориентиром, теперь выглядели как чёрные острова посреди мутного потока. Я не знал, было ли это просто редкое безумие природы или ещё один отголосок снятой печати. Но чувствовал – пустыня изменилась не меньше, чем всё остальное.

Ночами стало по-настоящему холодно.

Мокрая ткань прилипала к телу. Зубы стучали. Я лежал в палатке, слушая, как ветер гнёт ткань, как дождь барабанит по брезенту, и думал о самом унизительном: не о монстрах и древних клятвах, а о том, как бы не сдохнуть от банального воспаления лёгких после того, как пережил зиккурат.

Иногда в темноте ощущение меча становилось особенно сильным.

Не голос.

Не видение.

Просто спокойное, страшное напоминание: замёрзнешь – умрёшь; ослабеешь – умрёшь; промедлишь – умрёшь. В этом было что-то почти заботливое, если забыть, что забота хищника и забота человека – совсем разные вещи.

Я не забывал.

Чем ближе был Каир, тем чаще до меня доносились далёкие хлопки.

Поначалу я принимал их за гром. Но небо в те дни молчало, а звуки повторялись слишком ровно, слишком сухо.

Выстрелы.

Иногда одиночные.

Иногда длинными очередями.

Однажды ночью я увидел на горизонте несколько коротких вспышек – не молнии, а отблески боя.

Каир встречал меня войной.

К утру, когда дождь наконец ослабел и небо чуть посветлело, я уже знал это точно. Воздух изменился. В нём появился запах мокрой гари, пороха и той нервной человеческой паники, которая чувствуется раньше, чем увидишь первого беглеца.

Надя дальше не пошла.

Я оставил её у последнего караван-сарая, отдал почти все оставшиеся деньги хозяину и сказал, что вернусь. Мы оба понимали: это ложь, которую иногда говорят не собеседнику, а самому себе.

В город я вошёл под покровом ночи.

Каир был не мёртв, но переломан. На улицах стояла вода. Где-то не горел свет, где-то, наоборот, мерцали аварийные фонари. Витрины были выбиты. На углах валялись брошенные телеги, ящики, перевёрнутые столы, из которых люди наспех сооружали укрытия.

Тела тоже были.

Сначала одно.

Потом два сразу, у стены, прикрытые плащом только до пояса.

Потом ещё несколько – у перекрёстка, рядом с опрокинутой полицейской машиной.

Я старался не смотреть, но взгляд всё равно цеплялся за детали: сапог без ноги, раскрытая ладонь в грязной луже, лицо мальчишки с выражением, которое не должно быть на лицах молодых.

Я двигался перебежками, от стены к стене, стараясь выбирать те улицы, где стреляли реже. Меч в такие минуты ощущался особенно чётко – не как тяжесть, а как ненужная готовность внутри. Ему, кажется, нравился город в таком состоянии. Мне – нет.

Отель оказался цел.

Удивительно, но цел.

Дверь была закрыта неплотно. В холле горела одна тусклая аварийная лампа. Ресепшен пустовал. Где-то капала вода. Лифт, конечно, не работал.

Я поднимался по лестнице, держась за перила, и только тогда почувствовал, насколько устал. Не как человек после тяжёлой дороги. Как человек, который слишком долго был натянут изнутри и теперь держится уже не на силах, а на упрямстве.

В номер я ввалился почти без памяти.

Сначала запер дверь.

Потом ещё раз проверил окно.

Только после этого включил душ.

Горячая вода ударила по плечам, и я едва не застонал. С меня стекали песок, грязь, кровь – обычная и синяя, засохшая коркой на коже, чужой пот, страх последних недель. Вода уносила всё это в слив, быстро становясь мутной, тёмной, будто сама пустыня не хотела отпускать меня и уходила по кускам.

Я долго стоял под струями, упершись ладонями в стену.

Потом посмотрел на правую руку.

Пальцы слегка дрожали.

И в самой середине ладони, там, где обычно ложилась рукоять, кожа была чуть темнее, чем должна. Не ожог. Не синяк. Скорее едва заметная тень знака, который ещё не проявился до конца.

Я резко выключил воду.

В комнате было тихо. Слишком тихо для города, где шёл бой. Наверное, толстые стены. Или просто я уже оглох от усталости.

Я рухнул на кровать, даже толком не вытершись.

Матрас подо мной застонал.

Глаза закрылись сами.

И прежде чем провалиться в сон, я вдруг очень ясно ощутил под грудиной тот самый холод.

Не сильнее, чем раньше.

Но ближе.

Глава 5 Другой мир

Умбрис стоял и смотрел на мир который изменился. Потом он бросил взгляд на себя. Как же давно, он не принимал человеческий облик.

Он посмотрел на собственные руки.Тонкие пальцы. Человеческие ногти.

Белый знак на манжете – весы, где с одной стороны меч, с другой книга.

Символ рода. Символ закона. Символ власти. И символ насмешки.

Белый цвет знака означал то, что никто не произносил вслух в присутствии носителя знака: кровь признана, право – нет. Ублюдок бога. Потомок, которого допустили к наследию ровно настолько, насколько это было выгодно. Не сын – инструмент, заверенный печатью.

На миг уголок его рта дёрнулся.

Отец любил знаки. Особенно те, что унижают без слов.

Умбрис поднял руку и повелительно разжал пальцы.