Максим Тихонов – Пепел и кровь (страница 14)

Я не шевелился.

Не верил.

Боялся, что это ещё один трюк.

Но он не бил. Не пытался вырваться. Только стоял, опираясь на посох, который теперь скорее держал его, чем ранил.

– Ты понял, в отличие от остальных – сказал Вейн. – Не силу. Связь.

– И что теперь? – выдохнул я.

– Теперь ты либо добьёшь меня, либо выслушаешь.

У меня дрожали руки. Всё тело дрожало. От боли, злости, усталости – уже не разберёшь.

– Я, честно говоря, с трудом различаю варианты.

Вейн сухо усмехнулся. Странно было видеть усмешку на голом черепе, но она там всё-таки была – в голосе, в наклоне головы, в остатке той личности, что ещё держалась на синем пламени.

– Хорошо. Значит, ещё не совсем ослеп от страха и злости.

Он медленно отвёл мою руку с посоха в сторону. Я не мешал. Если бы он захотел убить меня прямо сейчас, уже убил бы.

Император повернулся к трону и сел обратно – тяжело, будто даже его мёртвой воле на это требовалось усилие.

Несколько мгновений в зале стояла только тишина. Факелы потрескивали. Где-то в глубине святилища ровно гудел камень.

Потом Вейн сказал:

– Ты ждал, что испытание будет про бой. Нет. Бой – только способ сорвать с человека лишнее. Настоящее испытание начинается после него. Когда ты уже понял, что можешь умереть, и всё равно должен сделать выбор.

Я поднял с пола ружьё. Бесполезный теперь кусок дерева и металла. Привычка держать его в руках почему-то успокаивала.

– Если это была мягкая часть, то у вас с воспитанием совсем плохо.

– Империи редко строят добрые люди.

Умбрис бесшумно подошёл ближе. Теперь он уже не казался волчонком. Нет, выглядел так же – маленький, чёрный, с красными глазами, – но я вдруг слишком ясно понял, что этот облик не настоящий. Просто удобный для меня.

– Значит, я прошёл?

«Ты дошёл», – ответил Умбрис. «Это не одно и то же».

– Замечательно. И в чём разница?

– В том, – сказал Вейн, – что пройти испытание можно один раз. А расплачиваться за него придётся всю оставшуюся жизнь.

Он указал за трон.

Каменная завеса, которую я раньше принял за стену, теперь просвечивала изнутри сетью тусклых зелёных жил. Руны на ней шевелились, будто были не высечены, а медленно ползли по поверхности.

– За этой преградой внутреннее святилище, – произнёс император. – Сердце здешней печати. Ты уже знаешь главное: она держится на крови, воле и памяти. Но есть и то, чего Умбрис тебе не сказал.

Волк недовольно рыкнул.

– Потому что он всегда говорит только то, что помогает делу, – продолжил Вейн. – А я, напротив, слишком давно мертв и разучился беречь чужие нервы. Так что слушай внимательно, потомок.

Я промолчал.

– Когда мы замыкали Девять Печатей, мы не просто отсекали магию от мира, Мы вырывали из ткани мира целые слои бытия, чтобы дарги не могли держаться здесь так, как держались прежде. Пути между мирами схлопнулись. Источники обмелели. То, чем пользовались маги, боги, жрецы и твари из-за Грани, было загнано под печати, как вода под лёд.

Его голос стал тише.

– Но вода помнит русло. Всегда. Ты живёшь в веке, который считает себя естественным. Он не естественный. Он искалеченный. Мир без магии – не здоровый мир, а мир на перевязи.

У меня пересохло во рту.

– А если снять печать правильно?

– Тогда перевязь спадёт не сразу. Иначе плоть разорвёт. Нужен носитель крови, нужен меч, нужна воля, способная принять удар на себя и пропустить его дальше по узлам. Поэтому меч не просто артефакт. Он – ключ, сосуд и кандалы в одном обличье.

Я невольно посмотрел на зелёную завесу.

– И ты хочешь, чтобы я его взял.

– Нет, – сказал Вейн. – Я хочу, чтобы ты сначала понял цену.

Это прозвучало так неожиданно, что я уставился на него.

– Разве не в этом весь смысл? Привести меня сюда, сунуть меч в руки и надеяться, что всё как-нибудь решится?

– Это смысл Умбриса, – сухо ответил император. – Он сторож. Сторожа думают о воротах. Я же думаю о том, кого через них выпускают.

Умбрис тихо, почти по-звериному вздохнул.

«Я ждал слишком долго, Вейн».

– Знаю.

В этих двух словах было столько усталости, что я впервые по-настоящему поверил: они действительно просидели здесь века. Не в красивом мифе. В камне, в темноте, в затянувшемся долге, который пережил всех, ради кого его брали.

И впервые мне стало их жаль.

Немного.

Сразу после этого я возненавидел себя за эту жалость, потому что именно они притащили меня сюда как барана на древний алтарь.

– Допустим, – сказал я. – Я захожу туда. Что меня ждёт?

Император не ответил сразу.

Потом произнёс:

– Меч узнает тебя раньше, чем ты коснёшься рукояти.

– Узнает?

– В клинок вплетена не только сила. Там отпечатана воля того, кто замкнул печать. Моя. И то, что осталось от тени Умбриса. Если в тебе достаточно крови, меч откликнется. Если недостаточно – оттолкнёт. Если же крови хватит, но душа окажется слабее жадности… тогда ты возьмешь его не как наследник, а как вор. А это закочится плохо.

– Насколько плохо?

Вейн посмотрел мне прямо в глаза.

– Сначала для тебя. Потом для остальных.

Отлично.

Просто отлично.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя на коже пыль, пот и кровь.

– Вы оба, кажется, плохо понимаете одну вещь. Я не герой из ваших легенд. Я не просил ни крови, ни трона, ни конца света. Я ехал сюда, потому что у меня мать умирает, а в кармане долг, от которого легче сразу лечь под поезд. Всё. Вот мой великий замысел.

– Именно поэтому ты ещё можешь подойти к мечу, – сказал Вейн. – Люди, которые с рождения мечтают о судьбе, почти всегда ломаются первыми.

Умбрис поднял голову.

«Тебя привела нужда. Нужда честнее славы».