Максим Тихонов – Печать души (страница 6)

Глаза — огромные, лишённые зрачков — пылали холодным зелёным огнём.

И они смотрели.

Прямо.

Осознанно.

— Ты даже не понимаешь, что делаешь, — тихо сказал демон.

Мастер загасил последние штрихи.

В тот же миг из его рта хлынула струйка крови, и он рухнул на колено; копьё выпало из рук и разбилось на осколки льда.

— Тебе не хватит сил! — просипело существо, и его смех прозвучал, как ломаемый металл.

— Это мы ещё посмотрим, — сквозь стиснутые зубы улыбнулся Рейн.

С усилием.

Через боль.

Он поднялся.

Посмотрел на сына.

— Смотри, сынок… Всегда смотри смерти в глаза.

Он дёрнул за невидимые нити чар.

И с оглушительным рёвом, от которого задрожала земля, существо втянуло в тело.

На груди Андриана вспыхнул рисунок.

Не просто знак.

Печать.

Живая.

Многослойная.

Она пульсировала, как сердце.

И в её центре… что-то смотрело в ответ.

Андриан в последний раз увидел, как пойманное существо яростно бьётся в своей новой клетке.

И услышал его немой рёв.

Не ушами.

Внутри себя.

А потом его сознание просто… отключилось.

Тело, опустошённое до дна, в котором не осталось ни капли энергии, наконец-то сдалось.

Глава 3 прощание

К месту происшествия вскоре прибежала моя мать, Сара. Она неслась через лес, не разбирая дороги, и трава сама расступалась перед ней, словно чувствовала ярость и страх, бушующие в её ауре. Её мантия из тонких листьев была изорвана колючими ветками, волосы растрепались, лицо покрылось пылью и потом. Когда она выскочила на поляну, то резко замерла.

Отец лежал на земле неподвижно, с открытыми глазами, но взгляд у него уже был пустой — душа покинула тело. Я сидел рядом с ним на коленях, бледный, с закрытыми глазами; грудь едва поднималась. Прямо над сердцем на моей коже пылала печать — сложный узор из алых и чёрных линий, пульсирующий, как живое сердце. В воздухе всё ещё держался запах озона и горелой магии, а тело кайтера рядом уже начинало рассыпаться в пыль — в пустую оболочку.

Мать рухнула на колени рядом с отцом и коснулась его щеки. Холодная. Ей хватило одного взгляда, чтобы всё понять. Отец всё-таки зашёл слишком далеко. Переступил черту.

Я видел, как это понимание молнией пронеслось в её глазах.

«А ведь я умоляла его быть осторожнее! — будто кричало всё в ней. — “Изучай магию жизни!” — говорила я ему ночами, когда он запирался в подвале. “Жизнь, Рейн, не смерть! Не лезь в запретное!” Но он не слышал. Никогда не слышал».

Печати души… Да, технически это тоже была магия жизни, но в самой тёмной, изуродованной своей форме. Знания, находившиеся под строжайшим запретом во всех семьях Оплота. Слишком серьёзные силы там использовались, а последствия всегда оказывались чудовищными. И вот он, наглядный итог: заклинатель мёртв, сын — на волоске от гибели, а в его груди заперто нечто, что однажды может разорвать его изнутри.

Все эти мысли, наверное, пронеслись в её сознании за доли секунды, потому что руки у неё уже действовали сами. Мать обрушила на меня целый каскад заклинаний жизни: зелёные нити света потекли из её ладоней, проникая в раны, в клетки, в саму кровь. Она словно приказывала каждой клетке — заживать, восстанавливаться, бороться. Её воля, острая и отточенная годами целительской практики, работала с хирургической точностью: затягивала разрывы мышц, останавливала внутреннее кровотечение, вытесняла яд усталости из тканей. Но печать на моей груди не поддавалась — она пульсировала в ответ, будто насмехалась над ней.

— Что же этот безумец с тобой сделал, сыночек?.. — прошептала мать.

Я не слышал этих слов тогда, но позже не раз представлял, как у неё по щекам текли горячие слёзы, а она всё равно не позволяла себе остановить исцеляющий поток ни на миг. Голос у неё дрожал, но руки — нет. Она не имела права на слабость. Не в тот момент.

Спустя некоторое время на поляну, тяжело дыша, выбежали мои старшие братья — Борб и Крит. Борб, крепкий шестнадцатилетний парень с широкими плечами и коротко остриженными волосами, первым увидел отца. Его лицо перекосило, кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Папа… — выдохнул он сорванным голосом.

Крит, старший, девятнадцатилетний, уже с по-настоящему взрослой аурой, просто стоял и смотрел на тело. Глаза у него были сухими, но губы дрожали. Он подошёл к матери, молча опустился рядом и помог ей поднять меня. Борб взял на руки тело отца — осторожно, как будто нёс что-то хрупкое и бесценное.

Домой они несли нас молча. По дороге Борб несколько раз всхлипнул, но каждый раз быстро стирал слёзы рукавом. Крит шёл впереди, прокладывая путь силой воли — трава расступалась, ветки гнулись. Когда мы дошли до дома, в главном зале тело отца положили на каменный стол, покрытый мягким мхом. Мать провела рукой — и тело начало медленно растворяться в зелёном свете; частицы одна за другой уносились ветром через открытое окно.

В нашем мире верили в перерождение и находили тому доказательства в изучении ауры живых существ. Поэтому могил здесь не рыли. Вместо них в каждом доме была особая комната памяти, где на резной полке хранились фотография ушедшего — выжженная магией на тонкой пластине из листа — и рядом его автобиография, свиток с историей жизни, который каждый маг писал для себя сам. Отец так и не дописал свой.

Меня отнесли в мою комнату. Очнулся я лишь спустя несколько часов. Всё тело горело, в голове гудело, а в груди пульсировала печать — как второе сердце.

Мать сидела рядом и держала меня за руку. Когда я открыл глаза, она не улыбнулась — только сильнее сжала мои пальцы.

— Ты жив, — тихо сказала она. — Сейчас это главное.

Потом мы ушли в её кабинет — маленькую комнату, которая обычно была наполнена уютным светом светящихся грибов и ароматом целебных трав. Но в тот день воздух там казался тяжёлым, чужим. Полки с фолиантами, сушёные пучки растений, старый стол из живого дерева — всё выглядело так, будто я попал в кошмар.

Я сел на стул и опустил голову. Слова путались, ломались, сбивались, но я всё-таки рассказал ей всё. С самого начала. О первой встрече с кайтером. О безумном желании подчинить его силу. О том, как узнал про ритуал из смартфона. О жутком голосе у себя в голове. О появлении отца. Голос у меня дрожал, несколько раз я замолкал, потому что ком в горле не давал говорить дальше.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина.

Мать нарушила её первой.

— Это был несчастный случай, — тихо сказала она.

Я резко вскинул голову.

— Нет… нет, это не так. Это я… я во всём виноват! — вырвалось у меня, и я снова едва не расплакался. Стыд жёг изнутри, как кислота. Перед глазами вспыхнуло, как отец поднимался с колена, истекая кровью изо рта, и говорил: «Смотри, сынок… Всегда смотри смерти в глаза». Эти слова теперь резали меня изнутри. — Если бы я не полез за руной… если бы не побоялся ритуала взросления… если бы просто слушал вас…

Мать так сильно сжала мою руку, что стало больно.

— Нет, Андриан. Случившегося не вернуть, но это был его выбор. Он принял его, чтобы спасти тебя. — Её голос дрогнул впервые. — Он всегда выбирал знания. И тебя. Ты был для него важнее всего.

Я замотал головой. Слёзы капали на пол.

— Но я испугался… я так испугался. Боялся, что он меня возненавидит. Что все меня возненавидят. А теперь… теперь он мёртв из-за меня. И эта штука во мне… — я коснулся печати на груди, и пальцы у меня задрожали. — Она живая. Я чувствую её. Постоянно чувствую.

Мать долго смотрела на меня, и в её глазах я увидел не только горе, но и суровую решимость.

— Да, ты поступил безрассудно, — сказала она твёрдо, но без упрёка. — Ты виноват в том, что обманул наше с отцом доверье, и в том, что применил незнакомую руну, не понимая, что делаешь. За это тебе придётся отвечать. Но в смерти отца ты не виновен. Слышишь? Не виновен. Он отдал жизнь за то, что любил больше всего. Научись ценить это. И научись с этим жить.

Она замолчала на несколько мгновений, будто собирая силы для следующих слов.

— А теперь запомни раз и навсегда: твои ошибки могут стоить очень дорого. — Мать тяжело вздохнула. — Недавно семейство Лазоревых просило тебя для своей дочери и предлагало твоему отцу редкие заклинания. Я была против, и он отказался. Теперь же… это станет твоим наказанием. Ты покинешь наш дом и станешь частью семьи Лазоревых.

Я вскинул голову так резко, будто меня ударили. В груди всё похолодело.

— Нет, мама, я не хочу! — крик сорвался у меня сам собой. — Я не готов! Я… я не могу просто взять и уйти! Братья… дом… всё, что осталось от отца…

— За свои поступки нужно отвечать и принимать наказание так, как подобает мужчине, — сказала она. Голос её дрогнул, но остался твёрдым. — С высоко поднятой головой. Иначе вина сожрёт тебя изнутри. А теперь иди. Собирай вещи.