Максим Струков – Иллюзия глубины (страница 5)

В таких паузах Агния всегда особенно ясно видела, что горе не делает людей лучше. Оно просто выбирает, что именно в них сломать. Мать не стала мягче. Не стала мудрее. Она усохла внутри до одной-единственной роли — женщины, у которой отняли сына. Все остальное отвалилось: смех, терпение, способность смотреть на дочь без внутреннего суда.

У Агнии, наверное, было не лучше.

Просто ее поломка выглядела иначе.

Мать первой отвела взгляд. Пододвинула пальцем блюдце с солью, будто выравнивала что-то невидимое.

— Сегодня плохой день, — сказала она. — Я просила тебя не лезть в воду.

— Ты просила это вчера. И позавчера. И в прошлом месяце. У тебя все дни плохие.

— Ты специально говоришь так, будто ничего не понимаешь.

— Я понимаю достаточно.

— Нет. Не понимаешь.

Мать подняла свечу, сдвинула ее на сантиметр левее и только потом снова посмотрела на Агнию.

— Ночью он опять мне снился.

Агния не шевельнулась.

Снаружи это никак не было видно, но внутри мышцы живота стянуло резко, как от удара.

— Не начинай, — тихо сказала она.

— Он стоял в коридоре весь мокрый.

— Хватит.

— И молчал. Просто смотрел. Как тогда, когда я в последний раз видела его живым.

У Агнии побелели костяшки на полотенце.

— Я сказала, хватит.

Мать не повысила голос.

В этом было самое мерзкое.

— Ты таскаешь их за собой, — сказала она. — Его. Того второго тоже. Вода отдает тебе не все. Что-то ты приносишь обратно.

В кухне стало слышно холодильник. Старый, с неровным низким гулом. Где-то у соседей наверху стукнули стулом об пол. За окном проехал автобус.

Самый обычный день.

Самые обычные слова для дома, где давно перестали жить как люди.

Агния положила полотенце на стол так аккуратно, что самой захотелось что-нибудь разбить.

— Твоя Ольга Михайловна снова это сказала?

Мать поджала губы.

Попала.

— Не смей так говорить о человеке, который хотя бы пытается нам помочь.

— За сколько сейчас помогает? За пять тысяч? Или за семь, если срочно снять порчу с дочери, которая дышит не тем воздухом?

— Замолчи.

— Почему? Тебе самой не смешно?

Мать встала так резко, что чай в чашке качнулся через край.

— Мне давно не смешно, Агния.

Она редко произносила имя дочери полностью. И каждый раз это звучало не как обращение, а как выговор.

— Мне не смешно с того дня, когда вы полезли в эту проклятую дыру. Мне не смешно, когда ты возвращаешься домой и от тебя пахнет тем местом. Мне не смешно смотреть, как ты по кускам скармливаешь себя воде, будто пытаешься что-то ей доказать.

— Я работаю.

— Не называй это работой.

— Тогда называй как хочешь. От этого счета не исчезнут.

Мать вскинула подбородок.

— Я не просила тебя содержать этот дом.

Агния коротко усмехнулась.

— Нет. Ты просто кладешь квитанции на стол.

В глазах матери мелькнуло что-то похожее на стыд. Слишком быстро. Почти сразу его затянуло привычным холодом.

— Твой отец тоже когда-то думал, что деньгами можно заткнуть пустоту.

— Отец хотя бы ушел честно.

Слова вылетели раньше, чем она успела остановиться.

Мать побледнела так резко, что даже шея пошла пятнами.

Агния поняла, что попала в самое мясо, и от этого ей не стало легче. Только противнее.

— Вон из кухни, — сказала мать.

Голос у нее сорвался не на крик, а на шепот, и от этого прозвучал еще злее.

— С удовольствием.

Агния подхватила сумку и вышла в коридор.

Сердце колотилось чаще, чем должно было после обычной перепалки. Плохо. Значит, мать все еще умела добираться до нее быстрее, чем хотелось бы. Агния остановилась у двери своей комнаты, заставила себя выдохнуть, только потом вошла.

Здесь воздух был другим.

Не лучше. Но хотя бы ее.

Комната больше напоминала временный отсек на судне, чем спальню. Узкая кровать у стены. Металлический шкаф. Стол с ноутбуком, аптечкой, мотком изоленты и разложенными по размеру карабинами. На сушилке у окна висела запасная термокофта. У стены стоял гермокейс с масками и фонарями. Ни фотографий, ни сувениров, ни рамок. Все, что не работало на выживание, она давно убрала.

На дверце шкафа криво держался старый стикер с глубинной таблицей.

Единственное украшение.

Агния заперла дверь изнутри, села на край кровати и опустила голову.

Руки слегка тряслись.

Она ненавидела это сильнее, чем сам разговор.

Ненавидела, когда чужие слова оставались в мышцах.

Когда тебе уже двадцать с лишним, ты умеешь выживать под водой, вытаскивать взрослых мужиков из паники, резать металл на глубине и держать под контролем собственную гипоксию, а потом приходишь домой — и одна сухая женщина с выцветшими глазами делает с твоим пульсом то, чего не смогла сделать тридцатиметровая отметка.