Максим Струков – Иллюзия глубины (страница 4)

Глава 2. Суша

На суше у Агнии всегда было хуже с дыханием.

Она поняла это еще в семнадцать, когда выбралась из той пещеры и впервые за много минут вдохнула полной грудью, а легче не стало. С тех пор ничего не изменилось. Под водой тело хотя бы честно предупреждало, когда ему плохо. На земле все было подлее. Здесь тебя могло скрутить от одного запаха, от чужой фразы, от двери, которую кто-то не так закрыл.

Телефон в гермочехле снова дрогнул у нее под пальцами.

Агния расстегнула мокрую защелку, вытерла экран краем полотенца и посмотрела на уведомления.

«Мать» — шесть пропущенных.

«Костя Бокс» — два.

Сообщение от Марата пришло полчаса назад.

«Как всплывешь, набери. Есть разговор.»

Ни одного вопросительного знака. Ни одного лишнего слова. В этом был весь Марат. Если он писал так рано и без привычного ворчания, значит, разговор и правда был нужен.

Агния заблокировала экран.

Ни матери, ни Марату она пока не перезвонила.

Сначала нужно было снова стать человеком, которого можно показать миру.

В раздевалке у тренировочного пирса пахло мокрым неопреном, старой батареей и хлоркой, которой уборщица заливала все подряд, будто пыталась продезинфицировать саму бедность этого места. Стены были крашены в тускло-зеленый, местами облупившийся до серого бетона. Из крана в умывальнике шла вода такого цвета, что ей хотелось пожелать здоровья.

Агния стянула гидрокостюм, вывернув его почти до щиколоток, и на секунду замерла, чувствуя, как холод раздевалки липнет к мокрой коже. На плечах остались красные следы от ремней. На шее — полоска от маски. Волосы тяжелыми прядями прилипли к спине. Она быстро вытерлась, натянула сухой черный лонгслив, рабочие штаны с карманами, толстовку на молнии. Пальцы двигались машинально, привычно. Сначала термобелье. Потом бинт на правое запястье. Потом часы. Потом нож в карман сумки. Потом пакеты с ушными каплями и аптечкой на место.

Контроль всегда начинался с мелочей.

Когда она вышла на улицу, порт уже окончательно проснулся.

По мокрому бетону грохотали тележки. Где-то ближе к докам завывал погрузчик. Ветер тащил с воды соль, солярку и резкий запах машинного масла. Краны на фоне серого неба стояли, как скелеты гигантских животных. Люди в оранжевых жилетах двигались быстро и зло, будто с утра уже успели всех возненавидеть.

Агния любила порт за это.

Тут никто не делал вид, что жизнь аккуратнее, чем есть.

Она забросила сумку на заднее сиденье старого темно-синего пикапа, села за руль и несколько секунд просто держала руки на холодной оплетке. Кожа на ладонях была стянута солью. Суставы после погружения слегка ныли. В груди, глубоко под ребрами, еще гуляло отдаленное эхо спазмов, будто тело не до конца поверило, что ему снова разрешили дышать.

На экране приборной панели мигали уведомления. Агния убрала их движением большого пальца, завела мотор и выехала с пирса в город.

Дорога домой занимала двадцать семь минут, если не было пробок у развязки, и сорок, если город решал напомнить, что людей здесь слишком много. Сегодня было тридцать две. Мелкий дождь то начинал моросить, то пропадал. Дворники скребли по стеклу суховато, неприятно. На светофорах рядом с ее машиной вставали чужие жизни: женщина с термокружкой и лицом человека, который уже опаздывает; парень на мотоцикле, нервно подгазовывающий на красный; мужчина в форме доставки, жующий что-то прямо за рулем.

Обычная земляная суета.

Люди ехали на работу, в магазины, в больницы, к любовницам, к детям, за хлебом. У кого-то в багажнике, наверное, лежали цветы. У кого-то — подгузники. У кого-то — спортивная сумка после зала. Никто из них не возвращался с тренировки, во время которой целенаправленно лишал себя воздуха, чтобы не думать.

Эта мысль была такой жалкой, что Агния даже усмехнулась.

Тонко. Без звука.

Потом снова стала смотреть на дорогу.

Дом встретил ее привычной серостью. Девятиэтажка, построенная еще тогда, когда все в этом районе возводили одинаковым: кривые швы между панелями, облупившаяся краска на подъездной двери, лужа у крыльца, в которой круглый год отражался один и тот же кусок неба. Дом не старел красиво. Он просто уставал.

Агния припарковалась у бордюра, заглушила мотор и осталась сидеть еще пару секунд.

Подниматься не хотелось.

Это тоже была часть суши. Вода хотя бы не пыталась разговаривать с ней чужими голосами. Квартира пыталась.

Она взяла сумку, вышла из машины и пошла к подъезду. Лифт, как обычно, не работал. На втором этаже пахло жареным луком. На четвертом — кошачьим наполнителем и сырой тряпкой. На шестом кто-то ругался так громко, что было слышно даже сквозь закрытую дверь. Агния поднималась ровно, не ускоряясь, но уже на седьмом почувствовала, как в груди появляется тупое раздражение, почти физическое.

Не от усталости.

От предвкушения.

В их квартире всегда был один и тот же воздух.

Сухой.

Перегретый.

Пропитанный запахом воска, дешевых благовоний и чего-то травяного, горьковатого, будто кто-то пытался прокурить квартиру полынью и молитвами одновременно.

Агния открыла дверь своим ключом.

Запах ударил в лицо сразу.

Она вошла, закрыла за собой и поставила сумку у тумбы.

В прихожей до сих пор торчал один пустой крючок, на котором когда-то висела отцовская куртка. Отец снял ее два года назад, забрал свой чемодан, документы и остатки терпения, а крючок так и остался. Мать не просила его снять. Агния — тоже. Пустые места иногда работают честнее фотографий.

Из кухни доносился тихий звон чашки о блюдце.

Мать не вышла встречать.

Никогда не выходила.

Агния разулась, повесила толстовку, провела ладонью по волосам и только потом пошла на кухню.

Мать сидела у стола боком к окну, в светло-сером кардигане поверх домашнего платья. Волосы, когда-то густые и темные, за последние годы будто выцвели вместе с ней самой. Она стянула их в низкий хвост, открывая слишком острые скулы. Перед ней лежали раскрытая молитвенная книга, блокнот с какими-то записями и блюдце, полное крупной соли. Рядом с иконой на подоконнике стоял прозрачный кварц размером с кулак. Под иконой горела тонкая свеча.

Раньше в этой кухне пахло борщом и кофе.

Теперь — церковной лавкой и чужими советами по очищению пространства.

Мать подняла на Агнию глаза.

Взгляд был ясный, сухой, без утренней сонливости. Значит, уже давно на ногах. Может, с пяти. Может, вообще не ложилась. В последние годы она или спала рывками, или уходила в какое-то мутное полузабытье перед включенным телевизором с бесконечными проповедями, астрологами и женщинами в белом, которые обещали снять любую беду за три сеанса и предоплату.

— Ты не брала трубку, — сказала она.

Голос был ровным. Даже слишком.

Агния подошла к раковине, открыла кран и подставила под воду руки.

— Я ныряла.

— Я знаю, где ты была.

— Тогда зачем звонила шесть раз?

— Потому что нормальные люди отвечают матери.

Агния вытерла ладони о полотенце и только после этого повернулась.

— Нормальные матери не звонят, когда знают, что человек под водой.

У матери чуть дрогнула верхняя губа. Не от обиды. От злости.

— Не начинай.

— Это ты начала с шести пропущенных.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.