Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 57)

которая рассказывала о маленькой девочке,

которую мама научила писать письма самой себе,

и каждый день девочка начинала с того,

что читала собственное письмо,

написанное предыдущим вечером.

Наверное, мне очень нравилось, когда папа читал мне на ночь. Я этого не помню. Может быть, я прибегала в его комнату в пижаме, осторожно забиралась на высокую кровать и ложилась рядом, поверх белых простыней. Я помню эти простыни, потому что они оставались с нами до самого конца. Даже когда папа уже переехал в больницу, в его комнате на краю пустой кровати лежала стопка простыней, потому что он ведь не просто так переехал в больницу.

Он мог бы поправиться,

потому что в больницу

люди ездят лечиться.

В первой главе «Писем до полуночи» девочка Сара узнает, что домик, в котором она жила, когда была совсем-совсем маленькая, сгорел. Родители прочитали об этом в письме от ее бабушки. Сара решает научиться писать письма, раз они могут так сильно влиять на ее жизнь.

Когда мне было семь лет, мама подарила мне переводную книжку для детей под названием: «Я и мое тело»,

в которой ни разу

не упоминалось

слово «оргазм».

Дальше пришлось разбираться уже самой. До того как мне исполнилось тринадцать лет, мама совсем не касалась моего воспитания.

Конечно, она старалась

чтобы я была

хорошим человеком.

Именно поэтому

она никогда не говорила мне

«Ты же девочка».

Мама говорила мне:

«Ты же лучше их» и

«Папа бы гордился тобой»

А если я делала что-то не так:

«Давай в следующий раз —

ты будешь стараться больше,

а я тебе помогу».

Я старалась. Я стараюсь. Я запуталась.

Я познакомилась со своими будущими подругами в первом классе.

Лиза – с косичками,

такая смешная,

самая взрослая.

Она постоянно грызла ручки, а когда оглядывалась на меня (мы сидели на одном ряду), то всегда ухмылялась, как ненормальная.

Аня – Нюта,

очень серьезная,

качающая ногой в белой туфле.

Я хотела дружить с ней с самого первого дня школы, потому что она всегда выглядела так, как будто мир вокруг нее разрывается фейерверками, а не программой один-три. Она могла смотреть на стену, как на телевизионный экран.

В детстве у меня

не было телевизора,

потому что мама и папа

любили читать

и боялись, что меня не будут интересовать книги.

Как меня могло не заинтересовать то, что нравилось моим родителям?

Алиса – всегда одетая так,

будто ее собирал дед-коммунист

на второй год ленинградской блокады.

Так сказала Лизина мама, Нина Владимировна.

Вот, я вспомнила ее. Нина Владимировна была старше моей мамы на целых двадцать три года. В последний раз я видела ее в школе во втором или третьем классе – потом Лиза стала добираться туда сама.

Я помню, как учила Лизу целоваться и как она заплакала, потому что знала: мама никогда не отпустит ее гулять с каким-нибудь мальчиком. Я не стала ей объяснять то, что мне объясняла моя собственная мама: что для того, чтобы целоваться, нужен не мальчик, а просто хороший человек.

Сколько же нам было лет? Наверное, двенадцать-тринадцать.

Я отчетливо вспомнила, что именно Лиза тогда сказала.

«Если мне кто-то и понравится, он обязательно не понравится маме. Она скажет, что у нас слишком большая разница». Я решила, что она имеет в виду деньги. Семья у Лизы была довольно обеспеченная. В той поездке

я вспомнила,

это было в поездке в Суздаль.

В шестом классе.

В той поездки у Лизы был с собой самый новый айфон. Ведь это именно то, что купит человеку нелюбящая мать.

Лизина мама вспомнилась мне милой и смешной старушкой (хотя ей было не больше пятидесяти, когда мы виделись в школе). Наверное, именно поэтому я с такой легкостью принимала на веру Лизины рассказы – в голове просто не укладывалось, что ее мама может выглядеть таким образом.

Я не знала о Лизиной домашней жизни ничего. Не знала о том, правда ли что ей запрещают ходить на свидания и приводить домой мальчиков. Наверное, если ты настолько старше собственной дочери, не так просто рассказать ей о сексе.

Моя мама всегда была со мной откровенна. Иногда до такой степени, что если бы я вздумала проболтаться об этом в школе, то меня бы обязательно отвели к психологу. К счастью, я с раннего детства знала, что то, что мы обсуждаем с мамой, должно оставаться только между нами.

Однажды мама достала старый альбом, в котором было много их с папой фотографий из похода по Хибинам. Маме было шестнадцать лет, а папе семнадцать – они очень много улыбались и целовались. Было странно видеть папу стоящим на каменном скате, стоящим на берегу горной речки, стоящим на берегу карьера, возле огромной машины для сбора руды.

Потом, когда мне было четырнадцать лет, я обнаружила, что в некоторых кармашках альбома были еще фотографии, те, которые моя мама не решилась выставлять на всеобщее обозрение (бабушка всегда просила посмотреть альбомы, когда приходила к нам в гости. Из-за каких-то примет она не хранила дома папины фотографии). На одной из вложенных фотографий мама и папа стояли в обнимку с парнем, который фигурировал и на многих других снимках. Возможно, эти фотографии были засунуты вторым рядом просто потому, что в альбоме не хватило места, но я подозревала, что этот человек играл в жизни моих родителей какую-то особенную роль. Самым странным было то, что я никогда не слышала о нем никаких рассказов и никогда не видела его у нас в гостях…

– Таня? Аня? – услышала я.

Прямо перед нами стоял Георгий Александрович, и по его взгляду,

насмешливо