Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 59)

– спросила я.

– Помню, – сказала Ана.

А я почти нет. Я помню

серию серых кадров или,

скорее, несколько картинок.

– Помнишь, как мы ночью в лес сбежали? – спросила я, хотя сама этого почти не помнила – просто знала, что это было, потому что видела, как сижу на кухне с чашкой чая и рассказываю об этом маме.

Что же у меня за память такая дурацкая, господи!

– Эта Аня – классная,—

сказала мама. «Знаю»,—

хотелось ответить мне.

– Ты упала в яму, – сказала Ана.

Наверное, это правда.

– Я упала в яму, – сказала я. Ана замерла. Видимо, она запомнила гораздо больше меня. Я смотрела на ее губы

зная, что совсем скоро

буду целовать и

кусать их.

Только нужно было сначала попросить разрешения.

– Ана? – спросила я.

Совсем рядом была Анина щека, и я испугалась, что сейчас она повернется ко мне, и тогда придется целовать ее прямо здесь, посередине улицы.

– Здесь люди,—

струсила я.

Взгляд влево,

вправо. У соседнего дома – углубления под окнами первого этажа, в которых мы легко могли бы ощущать себя в безопасности (иллюзорной, конечно).

– Пойдем,—

позвала я и

потянула Ану

за рукав.

Стена, стена.

– Ана? – Я

позвала ее

очень тихо.

– Ана, – я

позвала ее

в мыслях,

беззвучно.

Ее губы коснулись моих, и я зажмурилась, пытаясь понять, хочется ли мне этого. Уже столько пройдено, уже столько сделано, а я не знаю, чего я хочу. Ана не разжимала губ, не двигалась, стояла застывшая, словно статуя. Мы обе будто никогда раньше не целовались.

Я не открыла глаз, даже когда Ана отступила.

Я представляла, как она рассматривает меня,

словно картинку в рамке, прибитую к потертой

стене, возбужденную и напуганную. Ведь раньше

я целовалась только потому, что так делали другие,

а не потому, что мне хотелось этого самой.

Я знала, что нам нужно быть вместе, потому что после того, как кончился этот первый, такой дурацкий поцелуй, мне сразу же захотелось поцеловать Ану еще раз, и еще раз, и еще раз. Просто потому, что это было хорошо и приятно. Потому что даже это касание губ понравилось мне больше, чем любые фотографии Маруси или шутки Саши.

Я никогда раньше так не радовалась чужому прикосновению, даже когда меня обнимала мама.

Саша наверняка скажет:

«Ты молодец, и я очень рад,

что тебе удалось все то,

чего ты хотела».

А ведь я не знала, чего хотела. Совсем. Получается, что нет смысла думать заранее о том, что ты будешь делать, потому что ты никогда не можешь знать, что в итоге тебе понравится?

Мысль не новая – с нею же я использовала Тиндер. Сами фотографии не привлекали меня совершенно, но я же знала, что за каждой из них прячется человек, которого можно и нужно вскрыть,

растянуть на полосы,

размотать, как ленту,

кассетную нить или

газетную строчку.

«Ана – это хорошо», – подумала я. Ана,

Ан,

Ань,

Онь.

Я назвала ее так, потому что все время хотелось перебирать ее имя в голове, перекатывать от стены к стене, перемалывать букву за буквой. Пока Ана билась с «королевскими квадратами», я билась с нею – пыталась понять, почему хорошо с ней, почему интересно с ней, почему классно с ней.

Мы ходили гулять.

Мы ходили в бары.

Мы целовались или

просто держались за

руки. А я все не говорила ей о том, что случилось на Мириной тусовке. Я не могла – потому что это означало бы рассказать, что я, возможно, во всем виновата. Что я не позвала Ану, потому что думала, что она не умеет держать секреты. Потому что я была плохой подругой и просто дурой.

Вот только несколько вопросов оставались без ответа. На смену сентябрю пришел октябрь, потом ноябрь, а я все пыталась понять, почему Георгий Александрович ругался на Лизу.