Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 56)
В какой-то момент я наткнулась на походные дневники Анабекки Манн-Грейс – путешественницы начала двадцатого века, которая изъездила всю Европу, дружила с Аннемари Шварценбах, Свеном Гедином и Эллой Майяр и почти всегда появлялась в обществе в мужской одежде, которую медленно, в течение вечера, меняла на женскую. Я расширила свой гардероб узкими джинсами и футболками и стала носить спортивные лифчики, которые сильно стягивали грудь, но зато придавали мне чуть более приятный контур.
Анабекка, дневники которой мне пришлось читать в фанатском переводе на каком-то маргинальном форуме, подробно описывала собственный опыт неприятия своего тела, и некоторые ее фразы совпали с моими собственными ощущениями до мельчайших деталей. Я лазила в оригинал (написанный на немецком), с трудом находила те же фразы и переводила их с помощью гугл-переводчика, чтобы сверить с собой. Все было очень точно.
Анабекка погибла в тысяча девятьсот тридцать седьмом году – попала в лавину в Альпах. Ее последний дневник так и остался где-то под завалом, потому что ее тела не нашли. Но я надеялась, что, если загробная жизнь существует, у нее будет возможность узнать, что в далеком будущем одна маленькая девочка в городе Москве будет плакать, читая ее дневники.
Со временем я стала спокойнее относиться к собственному телу. Гоблин перестал возникать в зеркале каждый раз, когда я пыталась вглядеться в свое лицо или грудь. Только иногда, в минуты стресса или горя, я замечала его присутствие. Он как бы говорил мне: «Просто когда тебе хорошо, ты не замечаешь, какое уродливое у тебя тело».
«Пошел на хуй», – говорила я.
Глава тринадцатая
Слава богу, с Марусей у меня ничего не случилось, хотя наши губы и оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, когда она захотела вдуть дым от своей сигареты мне в рот. Уже через пять минут после начала нашего «свидания» я поняла, что совершенно ее не хочу – в любом смысле. Даже стало стыдно перед Аной, что я как-то в глубине души сравнивала ее с этой малышкой. Все-таки Ана невероятно умная, даже если часто не обращает внимание на других.
Я вернулась домой, приняла душ и решила, что больше не буду заигрывать с Марусей. После того как я поняла, что смогу бросить курить, это решение показалось мне совсем простым.
Тем не менее уже на следующий день я написала Марусе: «Как ты?»
Я не могла понять, почему у меня не получалось ее забросить. Наверное, моя самооценка требовала постоянной поддержки.
«Хорошо, лежу в ванне, а ты?» – ответила Маруся. Не дожидаясь моего ответа, она прислала мне фотографию собственных коленей, выступающих из пены. Это вызвало у меня такой сильный приступ отвращения к себе, что я решила, что готова попробовать серьезные отношения с Аной – хотя бы для того, чтобы больше не использовать Марусино тело ради собственного удовлетворения. Для этого нужно было перейти последний рубеж – поцеловать Ану. Потому что, пока этого не произошло, мы оставались просто подругами, даже если и очень близкими.
Если бы она была парнем,
то нас бы уже считали парой,
но с девушками все сложнее.
К сложностям мне не привыкать, и в школу во вторник я пошла в боевом настроении. Сегодня должно было решиться мое будущее.
Хотя мне и казалось, что я совершенно спокойна, но в школу я пришла за сорок минут до начала первого урока – пришлось прогуляться по дворам. Я думала об Ане и Алисе. Что-то происходило между ними, и я никак не могла понять, что именно. С одной стороны, хотелось спросить об этом Ану, с другой стороны – я представляла себе, как она могла бы спросить про Марусю, и на душе делалось нехорошо. Хотя между мной и Марусей так ничего и не случилось, все же если бы Ана решила считать началом наших отношений прошлый четверг, то получалось, что наши отношения с самого начала не были эксклюзивными. Есть ли в этом какая-то ложь?
Я дошла до входа в метро и повернула к школе.
Между мрачных стен промелькнула зелень Афанасьевского переулка. Я написала Ане: «Ана?»
Она сразу же ответила: «Я у школы».
«И я», – написала я, обходя стороной престарелого дворника, который равнодушно махнул в мою сторону метлой.
Возле светофора стояла Ана, мотала головой, рассматривала что-то в глубине деревьев. Будто почувствовав мое присутствие, она обернулась и позвала:
– Таня!
Ее слегка качало из стороны в сторону.
– Ана? – Я пошла быстрее.
Мы оказались совсем близко. Не совсем близко.
– Что случилось? – спросила я.
– Я ударилась, – сказала Ана и рассмеялась.
Она была похожа на контуженого солдата из фильма про Первую мировую войну – такая же безумная пустота в глазах.
– Чем? – спросила я, хотя это было ясно и так – головой.
– Головой.
– Ты хочешь в школу или… – спросила я, зная, что Ана не любит прогуливать, и одновременно понимая, что лучшего шанса, чем этот, у нас не будет.
– Пошли на скамейку, – сказала Ана.
– Пошли, – сказала я.
Я протянула руку, чтобы ее поддержать, но в последний момент ее отдернула. Ана могла и огрызнуться, в этом-то состоянии.
Мы так и шли молча, с моей рукой, парящей в нескольких сантиметрах от Аниного локтя. Только когда мы оказались перед скамейкой, я позволила себе взять ее за плечи и осторожно усадить.
– Держись, – сказала я.
– Спасибо, – сказала Ана.
Она закрыла глаза и уронила голову мне на плечо. Мое сознание несколько раз провернулось, как шестеренка слетевшей велосипедной цепи. Все замерло.
Уличная пыль
застыла
в солнечных лучах.
Я подумала о том, как Афанасьевский переулок огибает нашу школу и втекает в улицу Пречистенку. В месте их пересечения, на самом краю площади Пречистенские Ворота, стоял уродливый памятник Фридриху Энгельсу, похожий на черную зажигалку крикет с оплавленным верхом.
Первая полноценная мысль дня:
Зачем ставить памятники тем,
чей вклад в мировую историю
не поддается независимой оценке?
Вторая полноценная мысль дня:
Я не хочу при жизни
памятника. Ни для себя,
ни для других, потому
что все слишком
страшно и плохо,
чтобы ставить памятники.
Мы еще не заслужили. Я еще не заслужила.
Еще оборот:
Ана так нежно дышит
около моей ключицы,
что мне кажется, будто
у меня в груди чего-то
не хватает, и воздух
выходит из легких
прямо сквозь кожу.
Сначала мысли падают, как кирпичики. Разбиваются о землю:
В детстве папа читал мне вслух книжку,