Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 55)
– Ну, ей не хочется, чтобы кто-то в классе знал. Только мне рассказала и, кажется, Юрцу, – сказала я.
Про Юру была истинная ложь – то есть у меня не было вообще никаких доказательств этих бредней. Я сказала это просто для того, чтобы разрядить механизм в голове, который искал способ обмануть Ану.
– А ему почему? – спросила Ана.
– А как ты думаешь? – спросила я, пытаясь свести все к шутке.
Вот что бывает, если слишком много врать, – привыкаешь, подсаживаешься на иглу воображения.
– Не знаю, – сказала Ана.
– В общем, посмотрим, – сказала я и толкнула ее плечом, надеясь, что этот жест мне простится. – Зато я теперь точно знаю, что ты в него не влюблена.
Ана вздрогнула, но, кажется, скорее от вопроса, чем от моего прикосновения.
– Еще пива? – спросила я, чтобы поскорее сгладить неровность.
– Я схожу, – сказала Ана, вставая.
Как только она исчезла из виду, я достала телефон, открыла Тиндер и написала: «Прости, милая, но не сегодня. Случилось что-то неординарное».
Глава двенадцатая
Маруся расспрашивала меня про Лизу очень осторожно. Сначала я думала, что она просто слышала что-то в школе, но в какой-то момент стало ясно, что она пытается чего-то от меня добиться.
Я сидела дома и скучала – воскресенье тянулось бесконечно долго. Нужно было пойти гулять, потому что иначе я бы просто загнулась. Мама куда-то ушла, а сидеть дома одной – невероятная мука. Тем не менее что-то мешало мне просто встать и уйти, поэтому я валялась на диване и переписывалась с Марусей, хорошо понимая, что общение это странное, тем более что мы не обсуждали с Аной, что у нас за отношения и какие правила эксклюзивности.
То есть не то чтобы у нас уже начались отношения, нет. Но было бы странно их начать, не разобравшись сначала, можно ли мне продолжать мой вирт с Марусей. И вообще не исключено, что Ане не хотелось встречаться с девушкой, которая занимается сексуальным образованием агрессивной молодежи.
«А что ваша Лиза сделала Георгию Александровичу?» – спросила вдруг Маруся.
«О чем ты? – спросила я. – И вообще, откуда ты его знаешь?»
«Он у нас заменяет иногда, когда Анатолий Каримович болеет», – написала Маруся.
«Так, хорошо, – написала я, – а что про Лизу?»
«Она же из твоего класса, правильно? – спросила Маруся. – Такая высокая, с длинными волосами».
«Из моего», – написала я.
«Я вчера видела, как он ее ругал на лестнице, – написала Маруся. – Не знаю, за что, не слышно было, но у него лицо было все красное, а она почти плакала».
«Он придурок, – написала я, – поэтому и ругался».
Мне вдруг показалось, что комната медленно сжимается. Мои предположения подтверждались – плохим взрослым в истории с Алисой мог оказаться именно Георгий Александрович. Самым подозрительным в Марусином рассказе было то, что она не смогла расслышать то, что Георгий Александрович говорил Лизе. Как истинная сволочь, Георгий Александрович обычно ругался на учеников так, чтобы это было слышно всем окружающим. Ему нравилось унижать свою жертву, распространять собственные слова на близлежащих учеников. Если он ругался на Лизу так, что Маруся не могла разобрать слов, значит, это было что-то сугубо личное. Вот только что могло быть личного между Лизой и Георгием Александровичем?
«А то. Двойку мне поставил в прошлом году, дважды, – набрала Маруся. И почти сразу: – Но я в прошлом году была плохой ученицей». Вот он, долгожданный флирт. Теперь можно было перескакивать, не опасаясь, что Маруся подумает, что я пытаюсь что-то скрыть.
«Я тут подумала – довольно сложно учить тебя только в онлайне. Давай встретимся сегодня», – написала я – и тут же себя одернула. Зачем мне это? Ведь я только вчера отменила встречу с какой-то Тиндер-телкой, чтобы не рисковать отношениями с Аной.
«Где?» – спросила Маруся. Нужно было решить, в каком формате будет происходить наша встреча. Если пойти в кино, то одними разговорами не отделаться, а мне хотелось все-таки еще установить какие-то границы с Аной. Значит, кино отпадало.
«Гоголевский бульвар, возле фонтана с конями, в семь. Обязательно не… – написала я и, чуть помедлив, чтобы растянуть интригу, добавила: – Опаздывай. Я тебе не прощу, будет больно». Посмотрим, постарается ли девочка опоздать. Маруся прислала испуганные смайл «:о» и замолчала. Видимо, пошла собираться.
Я встала с дивана, прошлась туда-сюда по квартире. Встречу можно было в любой момент отменить. Можно было просто не прийти. Можно было прийти и ничего не делать. Я хорошо знала, когда мне удастся себя переубедить, а когда нет. В этот раз я знала, что пойду. Не потому, что мне очень хотелось встретиться с Марусей, просто Ана не смогла встретиться со мной (хотя мы и договорились заранее), и мне было страшно подумать, что я так и не поговорю ни с кем по-настоящему за воскресенье. Это же мой единственный выходной! Я хочу общаться с людьми, хочу, хочу, хочу.
Я почувствовала, что перегреваюсь. Поскольку большая часть моей жизни проходит в поиске контактов и налаживании общения, в тот момент, когда оказывается, что можно уже не стараться, общение уже точно случится, мозг начинает скакать вхолостую, и нужно обязательно чем-то себя занять, а то устану раньше времени и из дома не выйду.
Я вспомнила, что еще в пятницу вечером мама спустила с антресолей «Письма до полуночи», но тогда я решила отложить чтение до вечера субботы, а потом случилась история с Алисой, и я совершенно забыла про все свои переживания, связанные с Сарой Стейнбек и ее письмами.
Я открыла книжку на первой странице и прочитала вслух: «Письма до полуночи. Адам Дж. Стерн. 1939». В голове отозвалась пустота. Я будто чувствовала, где именно должны были храниться воспоминания о папе, но их там не было. Кто-то обнес мой чердак. Или, скорее, когда я была маленькая, я не знала, что эти воспоминания нужно ценить, беречь как зеницу ока, расставлять по полочкам. Мелькнула и пропала какая-то картинка.
На следующей странице было напечатано стихотворение, которое прочитала мне мама и которое я услышала в кинотеатре:
Мне оставалось еще целых две страницы стихотворения, когда телефон призывно завибрировал. Я отложила книгу и снова почувствовала головокружение. Память так и не вернула мне папу, но я все сильнее ощущала то пространство, где он должен был находиться. Я не вспоминала стихотворение, я совершенно его не знала. Мне все казалось, что следующую строчку я прочитаю, закрыв глаза, что услышу в голове голос (какой-то, я его не помнила), но буквы оставались буквами и не желали оживать. Черт, черт, черт. Я схватила телефон и приготовилась послать написавшего мне куда подальше. МТС решила сообщить мне об услуге «Good’ok». Читать совершенно расхотелось – я прошла в ванную и, не раздумывая, потянулась за пудрой. До встречи с Марусей у меня еще была пара часов.
В очередной раз смывая помаду, я заметила, что пальцы левой руки дрожат. Я не курила уже больше двенадцати часов. И мне совсем не хотелось. Я поняла, что по-настоящему переживаю из-за данного Ане обещания, – я совсем не хотела ее подвести. Более того, я очень, очень, очень хотела, чтобы мы вместе бросили курить. И вообще, я хотела, чтобы мы все делали вместе.
«Это и есть любовь?» – спросила я себя. Гоблин в зеркале усмехнулся: «Хуй тебе, а не любовь. Ты что, думаешь, что Ана тобой интересуется? Да ей на тебя плевать. Вот она даже свидание отменила. Наверняка просто потому, что ей хотелось подольше поваляться в кровати, посмотреть порно, полистать КМП».
«Я тоже могу посмотреть порно», – возразила я вяло. Мне не особенно нравилось это занятие, потому что мне не особенно нравилось мастурбировать. То есть нет, процесс мне, конечно, нравился – я получала от него то удовольствие, которое с разной степенью убедительности отображалось на экране компьютера или телефона. Более того, я довольно много занималась этим раньше, но классе в восьмом мне стало все меньше нравиться собственное тело, и каждое прикосновение стало вызывать образ гоблина из зеркала.
Я понимала, что это все какие-то дурацкие (гормональные?) заскоки, но ничего не могла с этим поделать. Пальцы касались груди, и я сразу представляла себе отвращение на лице невидимого любовника. В какой-то момент я даже ощущала то, что в интернете называли гендерной дисфорией. Мне начинало казаться, что мое тело – это всего лишь временная оболочка, а на самом деле мне нужно куда-то вырваться, убежать и сбросить кожу, словно Царевне-лягушке. Первым делом я постриглась под мальчика, но это не помогло. Тогда я стала больше читать про происходящее в интернете, и оказалось, что то, что я испытываю, похоже скорее на гендерный нонконформизм, чем на дисфорию. Разница была сложная и малопонятная, но я выяснила самое главное – мои чувства уже много лет находили отражение в искусстве и науке. Существовали книги, которые можно было прочитать, и картины, на которые можно было посмотреть.