Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 43)
Не дождавшись ответа от Маруси, я написала Саше: «Саш. Иду куда-то вдвоем с Аной. Thoughts? [4]»
Мальчик очень хорошо говорил по-английски (летние лагеря в окрестностях Лондона – шесть лет подряд), поэтому в общении с ним я использовала свои ограниченные знания. На полуанглийские фразы он всегда отвечал почти мгновенно.
Глава четвертая
«Girl, wow!» [5] – написал Саша.
«Саша, мы в России!» Лагеря лагерями, но я не хочу чувствовать себя героиней американского музыкального клипа про школьников (и уж тем более трейлера к голливудской комедии про школу).
«Или она в нас? Как вообще так получилось?» – Саша, как всегда, бросился туда, где интереснее.
«Еще не получилось, но получится», – написала я, потому что не знала, как ответить на его вопрос. Я всегда стараюсь быстро принимать решения (потому что проще работать с последствиями, чем с приготовлениями), но из-за этого иногда приходится придумывать себе мыслительный процесс задним числом.
Я решила пригласить Ану на свидание, потому что мы дружили уже очень давно (девять лет, кажется), а свидание – это логичный этап для развития наших отношений. Мы уже давно не просто подруги, хотя я, конечно, никогда не делала с ней ничего непотребного. Не потому, что не хотела (нельзя сказать, что я никогда не представляла себе романа с Аной), а потому, что нам всегда и так было хорошо вместе. Вот только Мирин отказ в субботу (а я уже про себя решила, что это был именно обдуманный отказ, хотя никаких внятных причин у меня на это не было) заставил меня серьезно задуматься о собственной личной жизни. Мне уже исполнилось шестнадцать лет, пора было готовиться к старости.
«Без харассмента, пожалуйста», – попросил Саша. Он шутил, но я почувствовала в этом сообщении легкий упрек. Саша считал, что я иногда слишком сильно давлю на других людей, чтобы заставить их выполнять собственные прихоти. Я с этим была категорически не согласна, потому что никогда никого не обманывала и старалась никем не манипулировать. Кто ж виноват, если я хорошо умею убеждать?
«Все по согласию», – ответила я, после чего Саша на несколько минут замолчал, видимо обдумывая мой вопрос про свидание с Аной уже всерьез.
Я спустилась в подземный переход и постаралась поскорее снова оказаться на поверхности. Душно, шумно. Людей я люблю много, но на расстоянии. Впереди уже возникла лестница, но я почувствовала, что и пяти минут среди гудящих москвичей было достаточно, чтобы полностью уничтожить мой боевой настрой. Гулять расхотелось – я решила сесть в метро и поехать к дому.
«Мур, хорошо, очень. А у тебя?» – написала Маруся.
Ну что ты будешь делать?
«Вполне, вот собираюсь на свидание». Я не знала, пишу ли я ей это, просто чтобы похвастаться, или потому, что мне правда нужно было поговорить. Возможно, я еще не до конца изжила в себе некоторый легкий кайф от концепта однополой любви (который так раздражает меня в других). В таком случае нельзя было говорить Марусе, что свидание будет с девушкой, чтобы не подкармливать это чувство.
«С кем?!»
«С девушкой», – написала я. Удовольствие от этой фразы можно объяснить и тем, что мне просто нравилась возможность отыграть свои истинные чувства. В другой стране и в другое время я бы так же радовалась (и гордилась) бы свиданием с парнем или кем-то еще.
«Кто?»
«Не скажу». Вот чем отличалось мое общение с Марусей от моего общения с Сашей. Таинственностью. С Марусей мы играли в такую игру – кто свободнее, кто независимее, кто круче. Мы скрывали друг от друга любовные похождения (я – потому что их не было, а она – видимо потому что боялась, что ей в этой сфере до меня далеко). Мы постоянно намекали на какие-то приближающиеся романтические приключения. Маруся присылала мне фотографии пачек презервативов (при этом свидания у нее, кажется, были только с дамами) и бутылок шампанского. Я ей – снимки скрещенных ног или переплетенных пальцев. Пару раз я даже брала их из интернета. Все дабы поддерживать иллюзию соперничества.
Выходя из метро возле своего дома, я написала Ане: «Ты сделала математику?»
«Да, скатала», – ответила она. Раздражение, усталость – Ана любила представлять себя отличницей и примерной ученицей, хотя совершенно точно ею не являлась. Если она упоминала в разговоре, что нарушила какое-то школьное правило, значит, ей хотелось, чтобы я отстала. Ответ на это был простой (потому что отставать я не собиралась): «Прости, не буду отвлекать», – написала я. Как можно на такое не ответить?
И пожалуйста: «Ничего.
Просто не в настроении».
И почти сразу: «Уроки достали». Я по достоинству оценила этот жест доброй воли, потому что Ана редко признавалась в своих неприятностях, и я понимала, что она написала это, просто чтобы сделать мне приятно.
«Я хотела тебя в кино позвать», – написала я. Не «я хочу», потому что тогда у нее может сложиться ощущение выбора: «пойти – не пойти», – а именно «хотела», то есть поезд с выбором уже ушел. Если она откажется, я смогу сказать: «Да-да, я так и подумала». Если согласится, то все уже сказано.
«На что?» – сразу сдалась Ана. У меня уже был открыт сайт Киноцентра на Красной Пресне.
«СТАККАТО». Его я и так собиралась посмотреть, потому что Лиза, кажется, говорила, что это должно быть интересно.
«Когда?»
«Завтра, – написала я, потом, вспомнив об ее занятиях, добавила: – Я знаю, у тебя репетитор. Есть сеанс в Соловье в шесть».
На людей вроде Аны распланированность всегда производит впечатление, в первую очередь потому, что сами они ничего планировать не умеют.
«Подожди секунду».
«Хорошо».
Жду. Я вошла в квартиру, заперла за собою дверь, прошла по темному и холодному коридору на кухню. Потом вернулась к двери, сняла ботинки. Задумчиво оперлась о зеркальную дверцу шкафа с одеждой. Отсюда открывался вид на угол кухонных полок, на которых стояли рамки из ИКЕА с папиными фотографиями.
Когда я была маленькой (пять, шесть, семь лет), я могла увидеть их только отсюда, встав на цыпочки. Мне все время хотелось попросить маму поставить фотографии пониже, но я стеснялась, потому что все, что касалось папы, вызывало у меня тоску и странный ступор, в котором невозможно было ни о чем просить. Потом я подросла и поняла, что мама специально поставила фотографии на высокую полку – они как будто наблюдали за квартирой и улыбались всем входящим взрослым. А мне, если бы фотографии были доступнее, все время хотелось бы на них смотреть и расспрашивать маму о том, что на них было изображено.
Фотографий было три. Зная, сколько у нас фотоальбомов, я понимала, что эти снимки должны иметь какое-то особенное значение. С последним все было ясно – на фотографии папа стоял (стоял!) с мамой в обнимку на фоне того самого зеркального шкафа в нашей прихожей, к которому я теперь прислонялась. В руках мама держала сверток, который напоминал меня лишь тем, что его держала в руках моя мама.
На второй фотографии папа сидел на скамейке, завернутый в желтый шарф и коричневое пальто. Я знала – от бабушки, – что этот шарф мама подарила ему на защиту диплома, из чего можно было предположить, что фотография сделана где-то в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. До моего рождения оставалось три года.
Третий снимок был самым загадочным. На нем было изображено десять человек, из которых я знала всего пятерых. Слева, обнимаясь, как и на первой фотографии, стояли совсем молодые, не старше шестнадцати-семнадцати, мама и папа. Рядом с ними улыбался бородатый мужик, в котором я с трудом узнавала маминого друга Сергея. Еще двое были мне знакомы лишь по рассказам – «Боря и Маша» в самом начале двухтысячных переехали в Израиль. Остальные же выглядели неотличимо от любых школьников из девяностых. Я знала, что эта фотография – одна из серии походных снимков, которые хранились в самом старом из наших фотоальбомов, но я так ни разу и не попросила маму о них рассказать. К тому времени, когда я могла бы отправиться в поход, папа уже не мог ходить.
Саша написал: «Сходите в кино. Я думаю, там все станет ясно сразу, в смысле на что ты можешь рассчитывать».
Я спросила: «А на что я ХОЧУ рассчитывать?»
Маруся будто почувствовала мою грусть: «Скажешь – подарю что-нибудь. Личное;)»
Ей все еще немного хотелось со мной встречаться, потому что я красивая и умная. Это нормально, в том смысле, что я уже привыкла к этим постоянным намекам и смайликам. Раньше это внимание вызывало раздражение, потому что я начинала чувствовать себя сексуальным объектом, но со временем я даже начала получать от этого удовольствие.
«Рано тебе еще, ты маленькая», – ответила я. Маруся притворялась, что между нами еще что-то могло случиться. Я притворялась, что не воспринимаю ее серьезно, потому что иначе бы пришлось сказать ей правду. Правда состояла в том, что Маруся мне не нравилась – ни внешне, ни в плане интеллектуального спарринга. Не мое это – постоянно тянуть кого-то из болота.
Ана ответила: «Давай сходим».
«Тогда завтра в пять сорок пять около касс?»
«+»
И потом, вдруг: «очень жду:)». Если Ана отправила мне смайлик, значит, улыбнулась и в жизни. Она человек честный и врать не станет. Я прошла на кухню и поставила чайник, чтобы как-то разрядить собственное возбуждение. Так всегда бывает, когда мне нужно продумать какую-то социальную интеракцию. Я могу даже начать подпрыгивать от нетерпения.