Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 42)
– Просто надеюсь, что у Аны все будет хорошо, – сказала Лиза. – Держись за нее.
– Ладно, – сказала я.
Я заметила, что Лиза не стала отвечать на мой вопрос, но не смогла придумать повода его повторить. Приходилось признать поражение – Лиза плела сети разговора лучше меня.
– И обязательно пригласи ее на свидание, – сказала Лиза и задумчиво нахмурилась.
Ану? Почему нет, это может быть интересно. Я переключилась на Ану, чтобы некоторое время не думать о Лизе и Алисе, – там было слишком много неясного. С Аной можно было сходить в кино, например. Тем более она мне и вправду нравилась. Не больше Лизы, Юры или Маруси,
но и не меньше.
Глава третья
Расставшись с Лизой возле метро «Арбатская», я решила пройтись до Китай-города. Не для того, чтобы посмотреть Москву, потому что смотреть на Моховой и Воздвиженке было не на что, а для того, чтобы подумать об Ане и предстоящем «свидании».
Мне проще думается, когда вокруг много людей. Еще лучше, если рядом есть кто-то, об кого можно постучать мыслями. Это как играть в пинг-понг со стенкой – бывают люди, которые ловят каждую твою мысль и возвращают ее чуть искаженной. Я знала двоих – Марусю и Сашу.
В общении с Марусей я выступала в роли всезнающего старшего товарища, который разбирается в таких сложных сферах нашей жизни, как гендерные отношения и модное искусство, но на самом деле я очень многое поняла о собственной сексуальности уже во время нашего общения. Именно Маруся впервые заставила меня усомниться в собственной гетеросексуальности. Не потому, что она как-то особенно меня привлекала (я воспринимала ее скорее как младшую сестру), но от того, что в наших разговорах часто проскальзывали слова «стереотип», «предвзятости» и «мизогиния».
Дело было не в том, что я обнаружила, что много лет скрывала от себя свою лесбийскую душу, скорее, мне вдруг стало интересно, почему, когда кто-нибудь, Ана например, спрашивает меня: «Кто тебе нравится?» – у меня в голове прокручивается список мужских имен. Это было бы объяснимо, может быть, если бы вопрос был о сексе, потому что, наверное, ощущения бывают очень разные. Но какая разница, с кем целоваться или держаться за руки? Мне нравится, когда мне проводят пальцами по спине. Какая разница, чьи это пальцы?
До общения с Марусей такой опыт у меня был только с мальчиками. С Юрой – в шестом классе; с Глебом – в восьмом. После того как я во время поцелуя взяла Марусю за запястье и подтянула ее руку к своей спине, стало понятно, что разницы никакой нет, – все хорошо, все приятно, все зависит от человека, а не от того, что у него штанах.
С Марусей я не стала встречаться, потому что она все время хотела сделать из этого что-то показательное. Например, на день рождения подарила мне набор блестящих наклеек с радугами – украсить пенал, телефон и рюкзак. Нет, спасибо. Свою радужную ленточку (так же как и свою белую ленточку) я носила в голове. Мы и поцеловались-то, в общем, случайно – зимой курили в самом углу дворика возле школы и пытались согреться. Я в шутку предложила Марусе поцеловаться, а она так мило закрыла глаза и вытянула губы, что я не смогла ей отказать. Потом это повторялось еще пару раз, но в конце концов я сказала Марусе, что нам придется прекратить наши недоотношения.
Где-то месяц она на меня дулась, считая, что я прогнулась под мизогиническое и гомофобное общество. Наконец написала так:
«Таня, я тебя очень сильно люблю
– как подругу и человека. Мне
грустно видеть, как ты зажимаешь
себя, чтобы соответствовать
дурацким стандартам и социальным
конструктам. Не обижайся на меня,
я всего лишь хочу тебе помочь,
потому что очень обидно, когда
знакомая девушка так мучается,
чтобы подходить под нормы.
Пожалуйста, давай поговорим
как-нибудь или сходим погулять. Я
очень хочу, чтобы ты была счастливой».
Отсмеявшись, я решила, что с ней еще можно работать, и написала в ответ:
«Маруся. Я очень надеюсь,
что ты не станешь обижаться
на то, что я тебе скажу, потому
что я отношусь к тебе хорошо.
Лучше, чем к большинству моих
знакомых. Так что – не обижайся.
Тебе еще во многом нужно разобраться,
прежде чем ты сможешь учить
других тому, как жить. Сейчас ты
пытаешься зашеймить меня за то,
что я не стала с тобой встречаться,
а ведь это именно то, с чем борются
настоящие феминистки. Я имею право
сама решать, кто и как мне нравится.
Или тебе так не кажется? Тебе кажется,
что ты знаешь лучше? Ммм, задумайся».
Маруся задумалась. Потом была встреча в Шоколаднице на Арбате, где она плакала и просила прощения, сжимая под столом мою руку. Конечно, я ее простила, и мы остались просто друзьями.
«Просто друзьями» – это одна из тех фраз, которые ничего не значат. Я не целовалась с Марусей потому, что не особенно любила целоваться (а опыт у меня был уже неплохой), и потому, что она потом стала бы требовать от меня продолжения. А продолжения я точно не хотела. Если бы можно было просто трогать ее, иногда брать за руку и не получать взамен томных признаний в вечной любви, я бы, не задумываясь, променяла нашу «просто дружбу» на эту тактильную «не просто дружбу». К сожалению, сложно объяснить человеку, что то, что тебе нравится делать с ней одни вещи, не значит, что тебе нравится или хочется заниматься с ней чем-то еще.
Тем не менее Маруся была интересной собеседницей, и, хотя я бы никогда не призналась ей, что получаю от нашего общения не только удовольствие, но и образовательную пользу, про себя я отлично понимала, что она одна из самых умных моих подруг.
Размышляя о Марусе и дружбе, я дошла до библиотеки. Маруся обязательно должна была возбудиться (во всех смыслах) от сообщения о том, что я собираюсь позвать на свидание девушку, а в состоянии возбуждения она часто выдавала интересные мысли. Я остановилась возле серой колонны и написала Марусе в ВК: «Дорогая, как ты?» С людьми, которые уважают мои границы, я разговариваю на их языке.
Теперь Саша. Не нужно думать, что дружу я только с теми, кто как-то отклоняется от «нормы» в своих сексуальных предпочтениях. Скорее, я дружу с теми, кто честен с собой и старается разобраться в своих потемках. А каждый, кто по-настоящему честен с собой, однажды обнаруживает, что никакой нормы не существует, потому что отклониться от нее невероятно просто. Для этого не нужно засматриваться на потных девушек в спортзале или гуглить картинки антропоморфных собак с неочевидной гендерной принадлежностью. Достаточно представить себя с партнером в темноте (где ты не будешь знать, чей язык скользит по твоей ключице) или же плеснуть себе в утреннюю чашку кофе полстакана рассола вместо рюмки коньяка.
Саша очень старался все время задаваться вопросом «почему?». Это распространялось на все аспекты его жизни, – сексуальность, одежду, музыкальные предпочтения и любимую еду. Например, приходя в Макдоналдс, он вспоминал, какой бургер нравится ему больше всего, а потом обязательно брал что-нибудь другое, чтобы не закреплять у себя в голове стереотипы о «вкусном-невкусном». Для меня это бывало немного слишком радикально, но я не могла не признать, что иногда такой подход приводил его к удачному расширению кругозора (и пару раз к пищевому отравлению).
Саша носил очки – это была определяющая черта его внешности. Я уверена, что если бы Саша их снял, то его не узнали бы даже его собственные родители. Под очками скрывались светло-серые глаза, которые неплохо сочетались с его угловатым лицом, – будто две монетки, утопленные в воск. Кожа у Саши была светлая и часто шла пятнами – когда он злился (очень тихо) или распалялся (так же тихо). Красные щечки – это очень мило, потому что Саша явно не подозревал об этой особенности своего лица, иначе он давно стал бы пользоваться тональными кремами. Как любой человек, сильно напуганный неадекватностью окружающей среды, он очень боялся потерять контроль над своей внешностью.
Я думала, что его личная свобода объяснялась именно этим страхом, – он так много сил тратит на то, чтобы всегда выглядеть на сто сорок три процента, что времени на какие-то другие ограничения у него просто не оставалось.
Саша – единственный в моем окружении, кто «проснулся» раньше меня, – некоторое время я этого даже стыдилась, а потом, наоборот, стала радоваться, что мне повезло иметь рядом кого-то понимающего, что это такое – раскрываться и скрываться одновременно. Именно из-за Саши я была так терпима по отношению к Марусиным нежностям – не будь его рядом, я могла бы наделать много глупостей. В какой-то момент я даже тешила себя мыслью, что мы будем встречаться и жить вместе в подобии французской коммуны.
На дворе стоял седьмой класс, мама как раз сводила меня на выставку Ле Корбюзье, и мое воображение рисовало какие-то социалистически-дегенератские комиксы на тему утопичного будущего, в котором домики из майнкрафта перемежались с Шуховскими башнями и античными колоннами. Я осторожно высказала свои мысли Саше, на что он, настоящий интеллигент, скинул мне ссылку на статью про творчество Дали. Я так и не поняла особенно связи, но общий посыл был ясен: «Милая, образуйся сперва как личность. Я тебя люблю, но ты втираешь мне какую-то дичь».
С тех пор мы оба сильно выросли. Мой социализм превратился в радикальное либертарианство, а его интеллигентность стала напоминать скорее об однокоренном «интеллекте», чем о снобизме.