Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 22)

Таня присылает музыку. «Tiny Dancer». «Show must go on». «Hey you».

Таня пишет стихи.

Я читаю, читаю, тоже стараюсь писать в ответ, но получается громоздко. Вместо того чтобы показывать Тане свои стихи, я дарю ей цветы. Мы гуляем по Афанасьевскому переулку, как настоящая пара. Вот только я не даю держать себя за руку, потому что это теперь значит слишком много.

«Спасибо».

«Целую».

Иногда я называю ее Тана, а она меня – Онь. Еще пару месяцев назад это показалось бы мне смешным и постыдным – придумывать прозвища, которых никто не услышит, – но, когда я с Таней, мне кажется, что я держусь за человека, которого никто больше не знает, никто больше никогда не увидит. Я не могу называть ее просто Таней – ведь это такое обыкновенное имя.

И. Н. Р. Р. Ы.

Алисин квадрат ничего не значит, и я вспоминаю, что Алиса потеряла отца. Вдруг – бах, это очень внезапное осознание. И в следующий раз, когда мы, чуть касаясь плечами, идем по мосту, я спрашиваю:

– Ты как?

Мы не вспоминаем про ее порезанную руку и залитую кровью ванную. Мы не вспоминаем, что она больше не моя одноклассница, а значит, мы просто подруги. Мы не вспоминаем про шрам у нее на руке.

Я хочу спросить: «Как твоя мама?»

Я хочу спросить: «Он тебе снится?»

– Я в порядке, – говорит Алиса.

Она врет, я совершенно точно в этом уверена.

Я решаюсь, я спрашиваю:

– Что тебе сделала Лиза?

Это вырывается неприятно, как будто я пытаюсь защитить Лизу.

– Неважно, – говорит Алиса, – это все в прошлом.

– Алиса, – прошу я, – я просто хочу помочь.

– Ана, – говорит Алиса. Она никогда не называет меня «Аней»: – Просто держись от нее подальше, пожалуйста.

– Я с ней не общаюсь, – говорю я.

– Я тоже, – говорит Алиса.

L. I. S. S. A.

– У меня месячные, – говорит Таня.

Это неважно, но я знаю, почему она рассказывает об этом. Просто мы стараемся рассказывать друг другу все.

– У меня – нет, – говорю я, чтобы поддержать разговор.

I. M. R. I. Q. U. E.

– За мной следят, – говорит Алиса.

– Почему?

– Ты не поймешь, – говорит Алиса.

Она пытается меня обнять, но я осторожно отстраняюсь. Мы слишком много общаемся, чтобы часто обниматься, потому что обниматься нужно с теми, кого не можешь понять до конца. Мама обнимает меня, когда не знает, о чем я думаю. Таня обнимает меня, когда я не могу сказать ей, почему мне грустно. Алиса не пытается меня понять, потому что она слишком глубоко погружена в себя.

T. I. M. R. E. E.

– Ты была очень красивая, – говорит Таня.

Она смотрит на мои фотографии из суздальской поездки. Вот я стою возле гостиничного крыльца, широко улыбаюсь, что-то хочу сказать. Вот снова я, рядом с Таней, которая отвернулась от камеры и трясет головой. Вот общая фотография: Вероника Константиновна смотрит в сторону, удерживая за руку Юрца, который никак не хочет стоять смирно; Екатерина Викторовна опирается о деревянные перила; я жмусь к Тане, потому что мне холодно, а куртка осталась в общей спальне; Алиса смотрит себе под ноги; Георгий Александрович стоит за спиной у Лизы, его рука сжимает ее плечо.

– А теперь?

– И теперь, – Таня улыбается. – Ты очень красивая.

Я тоже улыбнулась, и вдруг что-то будто лопнуло глубоко у меня в душе. Я взяла у Тани альбом и разгладила фотографию, попыталась вспомнить ускользающую картинку.

Второй день поездки плавно перетекает в третий. Я проснулась посреди ночи от скрипа половиц. Слева в темноте сопела Таня. В полумраке я разглядела только белый овал лица. Я огляделась, заметила полоску света под прикрытой дверью спальни, которую рассекали на три отрезка ножки табуретки. Когда я засыпала, на табуретке сидела Екатерина Викторовна – мы долго не могли уснуть, и она пришла почитать нам на ночь какую-то совсем детскую книгу. Видимо, это была единственная книга, которую она взяла с собой в поездку. О книге я не помнила ничего, кроме обложки, на которой была нарисована маленькая девочка с конвертом в руке.

Екатерина Викторовна читала тихо и часто замирала, прислушиваясь к нашему дыханию, – в комнате было восемь девочек, и все надеялись, что им удастся выдержать это испытание и вернуться к прерванным разговорам, после того как учительница уйдет. В конце концов все заснули.

Я смотрела на пустую табуретку и думала о том, что Екатерина Викторовна уже давно легла спать и, если разбудить кого-нибудь из девочек, можно будет еще поболтать или даже попробовать выйти из комнаты и побродить по ночной гостинице. Я посмотрела на спящую Таню. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я разглядела черные волосы, разбросанные по подушке. Она спала так мирно, что я не решилась ее будить.

Вместо этого я осторожно, чтобы не скрипеть пружинами, обернулась и увидела, что Лизина кровать пуста, – одеяло было откинуто, подушка белела на полу. Видимо, Лиза, вставая, столкнула ее локтем.

В первое мгновение я испугалась – Лиза могла забраться ко мне под кровать и схватить за ногу, если я попытаюсь ступить на пол. Она делала так перед сном – из-за поднятого шума к нам и пришла Екатерина Викторовна.

Я осторожно перегнулась через край кровати и заглянула в черноту. Там было пусто. Я выбралась из-под одеяла и, чуть покачавшись на пятках, пошла к двери. Учителям можно было в случае чего сказать, что мне захотелось в туалет.

Выйдя в коридор, я осмотрелась и направилась к деревянной лестнице, которая вела на первый этаж гостиницы. Я еще не знала точно, куда иду, но во мне уже проснулась детская храбрость. Я спустилась по лестнице и направилась к дверям женского туалета, который находился за косой стойкой регистрации. Дверь туалета была приоткрыта, и я вдруг услышала всхлипы.

На кафельном полу туалета сидела Лиза. Я протиснулась в щель и подошла к ней, села рядом.

– Ты чего не спишь? – спросила Лиза.

Я хорошо помнила ее усталое заплаканное лицо и тени на полу – темные, потрескавшиеся плиткой пятна.

– Не знаю, – сказала я, – а ты?

– Я с первого дня не сплю, – сказала Лиза. – Мама говорит, что это от взросления.

Я не хотела спрашивать ее про всхлипы, поэтому промолчала. Лиза сидела, уткнувшись носом в колени. Я осторожно толкнула ее в плечо.

– У меня от взросления ноги болят, – сказала я.

– У меня тоже, – сказала Лиза. Она на мгновение подняла голову и оценивающе оглядела меня с головы до ног. Видимо, во мне было что-то приятное, потому что в конце концов она улыбнулась и сказала: – Можешь сидеть тут. Только сиди тихо.

Я стала сидеть тихо. Лиза качнулась вперед, замерла, качнулась назад. Я повторила ее движение, чувствуя, что засыпаю. Я не могла вспомнить, что мне снилось в детстве, но вряд ли это было что-то мрачное. Просыпаться от ночных кошмаров я стала в старшей школе.

– Что здесь происходит? – раздался голос у меня над головой.

В дверном проеме стоял Георгий Александрович. Я с ужасом посмотрела на Лизу, которая никак не отреагировала на его появление. Георгий Александрович был в школе новеньким, и я не знала, какого наказания от него можно ждать.

– Лиза, ты чего? – Георгий Александрович подошел к нам и опустился на корточки.

– Ничего, – буркнула Лиза, – я сейчас спать пойду.

– Так, Аня, – сказал Георгий Александрович, – марш в комнату.

Я встала и пошла к двери. Георгий Александрович сказал Лизе что-то успокаивающее. Она громко возразила:

– Я некрасивая!

– Ты очень красивая, – сказал Георгий Александрович.

Я вернулась в комнату и легла спать. Наутро ночное приключение показалось мне сном, и вспомнила я о нем только после того, как увидела эту дурацкую фотографию и услышала от Тани слова Георгия Александровича.

– Ты очень красивая, – сказала Таня.

Мгновение – и вот я уже сижу на полу, обнимая колени, а в груди что-то рвется.

– Что случилось?! – спросила Таня, она бросилась ко мне, попыталась заглянуть в глаза.