Максим Шраер – Исчезновение Залмана (страница 21)
– Замечательно, Тэмми. Просто замечательно! – сказал Ланс. – И полурифмы прекрасные! Не рифмы, а миражи.
– Тебе правда нравится? – Тэмми подошла к кровати и села рядом с ним, подложив под себя ноги.
– Да. Еще как!
– Что ты будешь читать завтра? – спросила она.
– Джилл приехала, Тэмми, – сказал Ланс, не глядя на нее.
– А где она сейчас?
– Пошла на пробежку.
– Ты ей сказал?
– Нет еще.
– Скажешь?
– Конечно, скажу. Попозже, сегодня. Мне кажется, тебе лучше сейчас уйти, Тэмми.
– Хорошо.
И тут, словно в фильмах, где режиссеры будто бы случайно убивают своих героев кинжалом в спину, дверь открылась и в комнату вошла Джилл.
– Ой, Джилл, – Ланс встал с кровати. – Познакомься, это моя подруга Тэмми Лагранж. Поэтесса, о которой я тебе рассказывал.
Он встал посередине комнаты, между дверью и кроватью.
– Очень приятно, – сказала Джилл ледяным голосом. – А как ты собираешься представить меня, Эндрю? Как твою подругу Джилл Лоример, бегунью, о которой ты раньше ей рассказывал? Вот как у нас все замечательно. Трое друзей собрались попить чайку и почитать стихи.
Красные пятна пошли по шее и лицу Джилл, и без того потному и порозовевшему после бега.
– Джилл, ну зачем ты так? – сказал Ланс выразительно, не глядя ни на нее, ни на Тэмми.
– Зачем? А вот зачем. Ты что же, думаешь, я не знаю, что здесь происходит? Ты правда считаешь, что я столь наивна?
– Нет, вы не знаете… – в разговор вмешалась Тэмми, но Джилл прервала ее.
– Дай мне закончить! – сказала она, сжимая кулаки. – Ты, может, думаешь, что мужчины за тобой бегают потому, что ты сочиняешь стихи о барашках, резвящихся на лугу, о пьяных красномордых фермерах и о том, как ты в четырнадцать лет потеряла невинность в темной конюшне? Ты что, действительно думаешь, что мужчины бегают за тобой потому, что им нравятся твои стихи? Нет, не поэтому. Им нравится твоя…
– Джилл! – закричал Ланс. – Довольно.
У Тэмми дрожали губы, когда она шла к двери. Она взялась за ручку и обернулась к Джилл:
– Ты права, мне действительно очень нравится Дрю. Но Дрю… Дрю хотел, чтобы мы были просто друзьями. И ничего более. Он хороший, твой Дрю. Держись за него, не отпускай.
Тэмми выбежала из комнаты.
Ланс провел остаток дня, увещевая Джилл. Сначала они долго говорили у него в комнате. Потом он повез ее поужинать в соседний городок.
– Скажи, это правда – то, что она сказала? – спросила Джилл в машине на обратном пути.
– Ну конечно, дорогая, это правда! Тэмми просто мой друг, добрый друг. И талантливый поэт. Мы вместе читаем стихи, а потом их разбираем, обсуждаем. И ничего больше.
– Читаем, разбираем, – повторила Джилл. – Она сидела у тебя на кровати, когда я вернулась с пробежки.
– Да перестань, Джилл! Ты просто ревнуешь.
– Я ей не доверяю.
Тэмми не было на торжественном закрытии летней программы и на чтении. Ланс узнал от одной из участниц их семинара, что Тэмми сложила вещи и уехала еще рано утром. После этого она больше не давала о себе знать. Да и он не пытался ее разыскать. Все это было давным-давно. Так давно, что ему казалось, что эта история приключилась не с ним, а с каким-то другим человеком, о котором он совершенно забыл. С человеком, которого давно не существует. Стараясь еще раз позабыть Тэмми и то лето в Зеленых горах – прощальные слова Тэмми, ревность Джилл и его собственное молчаливое согласие, Ланс в конце концов провалился в стог опустошенных сновидений.
Он проснулся поздно, в одиннадцатом часу, и по пути в университет едва успел запить маффин стаканом некрепкого чая. Поэтический семинар Макклоя проводился за большим овальным столом в полутемной комнате. В аудитории было двенадцать человек, и девушек больше, чем молодых людей. Ланс проговорил всего около двадцати минут. Сначала о важности формы, а потом еще о том, как личный опыт поэта «выжигает» на стихах «клеймо аутентичности». Все это граничило с банальностью, и Ланс прекрасно это знал. Но ему было так трудно сосредоточиться, что он был рад, что Тэмми не переполняла хоть какой-то участок мозга, и не задумываясь питал голосовые связки клишированными советами молодым поэтам.
Потом Ланс попросил каждого студента прочитать по стихотворению. Они читали, а он кивал головой, но не в такт их стихам. Его кивки воспроизводили ритм памяти. Тэм-ми. С те-ми. Тэм-ми. С на-ми. Тэм-ми. Стих-ни. В конце семинара он совершенно забыл об одном из своих ритуалов. Обычно он просил студентов дать ему тексты для возможной публикации в ежеквартальнике. На этот раз Макклой вынужден был напомнить ему о том, чего все ждали с самого его приезда, и Ланс смущенно улыбался, пока один из студентов собирал тексты и складывал их в стопку. Потом Ланс поднялся, положил рукописи в тонкую папку из черной марокканской кожи и убрал папку в портфель.
– Что-нибудь случилось, Энди? – спросил его Макклой после того, как последний студент вышел из семинарской комнаты. – Ты что, нездоров?
– Да вот, бессонница одолела, полночи проворочался. У тебя так бывает?
– Вообще-то нет. Ты не передумал насчет ланча у нас дома?
– Конечно, нет, Джерри! Даже не думай. Я хочу повидаться с Молли. А днем я отдохну.
– Когда у тебя завтра рейс?
– Днем, в три сорок, из Даллеса. Я хочу порыбачить завтра утром, на обратном пути.
– Я бы съездил с тобой, но уже давно договорился с приятелем, который преподает в Колледже святой Елены, пойти понаблюдать за птицами. Дерек Гилл, помнишь его?
– Конечно, помню. Высокий рыжеволосый парень с веснушчатым лицом. Мерилл когда-то выбрал его первую книжку на Йельском конкурсе молодых поэтов. Кажется, он давно замолчал.
Они подъехали к дому Макклоя; их ждал ланч из трех блюд. Ели в столовой; на светло-сиреневых стенах висели гербарии и акварельные пейзажи в ажурных рамках. После ланча Ланс должен был выдержать целый час, слушая рассказы Молли о том, какие у нее талантливые ученики. Жена Макклоя была директором местной гимназии, и Ланс знал, что друг немного стеснялся ее профессии школьного учителя. Когда часы-кукушка пробили три часа, Ланс начал нервно перебирать пальцами. Макклой почувствовал, что что-то не так и предложил отвезти Ланса обратно.
– Энди, у тебя все нормально? – спросил он во второй раз, уже когда припарковался возле гостиницы.
– Сам не знаю, Джерри. Прости, что я испортил твой семинар.
– Это все ерунда.
– Я пришлю тебе мейл на следующей неделе. И о студенческих стихах тоже напишу. Может, получится.
– Заглядывай вечером после ужина, если будет настроение. Счастливого пути, Энди!
Ланс был у себя в половине четвертого. Он набрал номер администрации.
– Мне никто не звонил?
– Нет, никто, – ответил высокий женский голос.
– Вы уверены?
– Конечно. Я здесь была весь день.
Ланс уселся в кресло, потом вскочил и принялся вышагивать между дверью и окном. Затем открыл портфель, достал папку из марокканской кожи и взял в руки первую страницу. Глаза скользили по поверхности, перепрыгивая с одной строфы на другую. Стихотворение было о лошадях, и Лансу оно показалось поверхностным, пустячным. Он попробовал прочесть стихотворение из середины стопки, но оно оказалось нудным, с неуклюжими, как прыщавый подросток, рифмами, с натруженными метафорами. Он еще походил по комнате, но вскоре повалился на кровать в одежде и туфлях и закрыл глаза. В четыре часа раздался звонок.
– Тэмми? Привет! Где ты?
– Дома.
– Я уж подумал, что пропустил твой звонок.
– Видишь, не пропустил.
– Не передумала увидеться?
– Нет, конечно.
– Ты знаешь какой-нибудь хороший ресторан в городе?
– Говорят, «Джорджио» очень хороший. Но дорогой.
– Откуда здесь может быть дорогой ресторан?
– А ты до сих пор сноб, Дрю.
– Во сколько?