Максим Шраер – Исчезновение Залмана (страница 20)
Тэмми первой из всей своей родни поступила в университет. Она выросла на молочной ферме, где были еще четверо братьев и сестер и всякие домашние животные. Ее отец вернулся из Вьетнама с двумя фронтовыми дружками, такими же потерянными и ошарашенными. Дружки прожили у них на ферме почти три месяца, целыми днями пили пиво и домашний виски и уехали, только когда соседские фермеры с ружьями в руках как-то вечером подошли к калитке и потребовали разговора с отцом Тэмми. Вскоре после этого мать Тэмми начала пить. Человек по природе мягкий и сердечный, отец был единственным защитником Тэмми, ее сестер и младшего братика во время материнских запоев. Время от времени на отцовском лице появлялись лиловые кровоподтеки, а глазницы опухали и наливались темно-красным цветом. Но сам он никогда не поднимал руку на жену. Спасением его были рыбалка и охота.
Ланс никогда раньше не встречал таких людей, как Тэмми, – ни в детстве на Среднем Западе, ни в Дартмуте. Мир, из которого она происходила, он знал только по книгам и кино. Поля и рощи были для нее не просто пространством. Они были ее обителью. И она была поэтом Божьей милостью. Ее стихи пронизывал зеленоватый солнечный свет, согревающий кожу. Были в них стога сена, от запаха которых кружилась голова; там паслись Джозефина и Генриетта, козы, которым все было известно о хозяевах, об их запоях и скандалах и о том, как на ферме пекли пироги, добавляя в тесто чересчур много сливочного масла и сметаны. В ее стихах Ланс свободно бродил и дышал. В них он забывал самого себя, потерянного и обретенного на пороге небытия. Тэмми Лагранж знала – интуитивно, – как прятать швы и застежки так называемой настоящей жизни.
Уже к началу второй недели другие участники семинара воспринимали Ланса и Тэмми как влюбленную пару. А они сами? После завтрака, перед утренним семинаром, они взбирались по тропе к горному лугу – изумрудному овалу, заросшему васильками. Там они вели пространные разговоры о стихах и о своих семьях. Тэмми пересказывала слова песен о потерявших надежду и любовь, тех старинных песен южан, которые порой напевала ее мать под гитару, предчувствуя приближение запоя. Он вспоминал о детстве в Кливленде – «великое» озеро Эри, отцовскую аптеку, конкурс штата Огайо по правописанию, выигранный им в шестом классе. А еще они дурачились, изображая других поэтов в семинаре и наперебой цитируя усталые афоризмы Уолтера Крафта. До поступления в университет Тэмми всего один раз выезжала за пределы своей родной Вирджинии и никогда не была в Европе, и Ланс рассказывал ей о семестре, проведенном в Оксфорде, о путешествиях в Париж, Рим и Барселону. Они ели за одним столом в кафетерии, а после ланча сдвигали вместе два тяжеленных кресла и усаживались рядом, сочиняя стихи. На лужайке Ланс учил Тэмми искусству ловли нахлыстом, которым овладел в Дартмуте и очень гордился, а потом они вместе ловили радужную форель в близлежащей речушке. Они показывали друг другу все свои новые стихи еще до того, как делать ксерокопии для других студентов. Ланс морализировал в своих стихах, рассуждая об истории и политике, обычно от первого лица, и даже тогда его стихи были написаны безупречно, подобно швейцарским карманным часам: открываешь золотую крышку и смотришь на филигранный циферблат, забывая о том, что это прибор для узнавания времени. «Как красиво!» – обычно восклицала Тэмми после чтения его стихов. А после прочтения ее текстов Ланс обычно говорил: «Невероятно!» Он особенно восторгался ее любовной лирикой, обнаженностью, сказочностью сюжетов, несчастливыми концовками.
Ланс навсегда запомнил тот туманный вечер, когда они с Тэмми ходили смотреть «Сон в летнюю ночь» в постановке студентов-драматургов. Они три часа просидели в душной часовне, и им страшно хотелось скорее выйти на свежий воздух. Было полнолуние. Когда они спускались под гору по узкой, сиявшей мельхиоровым блеском дороге, Ланс дотронулся до ее ладони, а потом взял за руку. Тэмми повернулась к нему и таинственно улыбнулась. За поворотом была развилка, глинистая тропинка ускользала куда-то в траву и темень.
– Свернем? – спросил он Тэмми.
– Да, – прошептала она.
Луна спряталась за вершину горы, и во тьме они двигались, как лунатики, в сторону горизонта, где виднелись абрисы стогов. Колючая мокрая стерня царапала щиколотки. Ланс остановился, обнял Тэмми левой рукой, потом с силой притянул к себе так, что их тела сомкнулись.
– А что скажет твоя подружка? – прошептала Тэмми.
– Я не могу без тебя, Тэмми.
Они принялись целоваться так рьяно, что Ланс до сих пор помнил вкус этих поцелуев на губах, хотя столько лет прошло. Они простояли целый час, целуясь под потемневшим ликом летнего ночного неба. Теперь уже его руки были под ее юбкой, и краями ладоней он чувствовал округлости и углубления ее тела. Всего в нескольких шагах от них во тьме тонул стог сена.
После того как они поднялись и отряхнули метелки и стебельки сухой травы, Тэмми позвала его:
– Дрю?
– Что?
– Это нехорошо, – громко сказала она.
– Что нехорошо?
– Так нельзя. Нехорошо обманывать.
– Да, ты права, ты права. Я скажу Джилл.
– Когда?
– Скажу ей все, когда она приедет в гости.
– Почему не раньше?
– Ну не по телефону же! – ответил он с упреком.
После этой ночи и стога сена Ланс почему-то подумал, что Тэмми отдалится от него, но этого не случилось. Они продолжали по утрам взбираться на горный луг и продолжали сочинять стихи, сидя рядом на зеленой лужайке кампуса. И они по-прежнему доверяли друг другу черновики своих новоиспеченных стихов. До окончания летнего семинара оставалось две недели, и Тэмми больше не заводила с Лансом разговоров о его подружке Джилл. И несмотря на недоговоренность их любви и некоторую недосказанность страсти, они оставались неразлучными.
В середине июля, под самый конец программы, Джилл приехала повидаться с Лансом. В писательской школе уже много десятилетий существовала традиция устраивать летние фестивали-праздники, во время которых участники семинаров читали свои новые вещи, сочиненные за время летней программы. Поэты читали другим поэтам, прозаики – прозаикам. А драматурги ставили одноактные пьесы и сами играли в них.
Джилл собиралась вместе с Лансом быть на чтениях, а сразу после фестиваля у них была запланирована поездка на машине в Монреаль и Квебек-Сити. Джилл и Ланс были вместе еще с середины третьего курса в Дартмуте. Вначале Ланс не понимал, почему она так хотела близости с ним. Джилл посещала вечера студенческого поэтического кружка, которым Ланс руководил, заучивала его стихи наизусть, общалась с его друзьями. Джилл была стройная и сероглазая, потомственная американка бостонских голубых кровей. Ее дед, отец и старший брат были адвокатами, специалистами по морскому праву. У Джилл дома, когда они приезжали в Бостон из Нью-Гэмпшира навестить ее родителей, Ланс чувствовал себя не в своей тарелке. Но при этом к окончанию университета их общие друзья почти не сомневались в неизбежности помолвки. Осенью Ланс должен был начать магистерскую программу по литературному мастерству в Браунском университете, а Джилл предпочла Гарвардский юридический факультет Йельскому, считавшемуся самым престижным в стране, только чтобы быть рядом с Лансом…
Джилл приехала после ланча, когда он лег вздремнуть. Она вошла в его комнату-мансарду, одетая в бежевые брючки с плетеным ремешком и белую блузку. Решимость, если не сказать непримиримость духа, ощущалась в ее пружинистой походке, чуть поджатых тонких губах, пепельных волосах, стянутых кожаным обручем.
– Ну, показывай, что ты там насочинял, – приказала она с нежностью, уже после того как рассказала ему о поисках квартиры на осень.
Ланс указал головой на стопку бумаг на столе у окна. Джилл быстро прочитала два стихотворения, лежащих в самом верху стопки.
– Раньше ты никогда не писал о деревьях и бабочках, – сказала она, садясь на его скрипучую кровать.
– Ты перекусила? – спросил Ланс.
– Остановилась по пути в бутербродной, как только съехала с хайвея.
– Хочешь, я покажу тебе окрестности?
– Конечно, хочу! Но попозже, – сказала она, целуя его в щеку. – Сначала я хочу пойти пробежаться и принять душ.
Стоя за полуоткрытой дверью гардероба, Джилл переоделась в футболку и спортивные короткие рейтузы. Перед тем как уйти, она опять поцеловала его – в шею и в затылок.
– Вернусь примерно через полчаса. Я люблю тебя.
Не прошло и пяти минут, как постучалась Тэмми.
– У меня тут новое стихотворение. Посмотришь?
– Конечно, посмотрю, – ответил Ланс натужно-развязным голосом. Он еще раньше сказал Тэмми, что Джилл приедет во второй половине дня. И что он уже некоторое время подготавливал Джилл, рассказывал ей про стихи Тэмми и про их дружбу. А вот про ночной стог сена пока не решился сказать, но непременно скажет при встрече.
Тэмми стояла перед ним босиком, в рубашке с закатанными рукавами и длинной свободной юбке, сквозь которую просвечивала белизна ног.
– Вот, взгляни, – сказала она, отдавая ему две рукописные страницы, заполненные пятистрочными строфами. – Немножко длинновато получилось. И я попробовала более сложную рифмовку.
Ланс, все еще сидя на своей кровати, положил страницы со стихами на колени. Тэмми стояла у окна, покачиваясь и что-то напевая. Он закончил читать стихи.