Максим Шраер – Исчезновение Залмана (страница 23)
– Я не знаю, Дрю.
– Где тут поблизости можно позавтракать?
– Ну, можно в «Музли», на углу Лорел и Вашингтон.
– Вот и отлично! Встретимся в семь тридцать. Я с утра собираюсь рыбу половить, а прямо с рыбалки – в аэропорт.
– Окей.
Они попрощались на улице. Ланс отправился в гостиницу пешком, вдыхая влажный воздух и напевая арию из Верди.
У двери номера он увидел салатового цвета двухдверный «Форд-Гранада». Тэмми сидела на капоте, курила и свободной рукой расплетала косу.
– Тэмми? – сказал Ланс с дрожью в голосе.
– Приветик.
– Зайдешь?
Ланс открыл дверь и впустил Тэмми в номер, потом стал шарить рукой по стене в поисках выключателя.
– Не зажигай свет, не надо.
Он почувствовал ее ладонь на шее, потом на щеке.
– О, Дрю, Дрю, – вздохнула она, прижимаясь к нему всем телом.
Потом они лежали в темноте и молчали. Она курила, он пил воду из пластмассовой бутылки, которая стояла с его стороны у изголовья кровати. Потом зазвонил телефон, но Ланс не ответил.
– Это, наверно, Джилл, – сказал он.
– Надеюсь, ты ей ничего не расскажешь на этот раз.
– Не знаю.
– Может, тебе проще было бы жениться на еврейской девочке, – почти прошептала Тэмми, пробегая пальцами вниз от носа и губ к его груди и животу. – До завтра, Дрю.
Ланс проснулся в половине седьмого утра, чувствуя себя посвежевшим и отдохнувшим, но сразу ощутил прилив волнения. Он сложил вещи, надел штаны защитного цвета, красную водолазку, жилет для рыбной ловли и горные ботинки. День для рыбалки выдался превосходный. Солнце пробивалось сквозь перистые облака, ни один листочек не трепетал, воздух был сух и пропитан наступлением осени.
Он спросил, как доехать до «Музли», и ночной портье смотрел на него с удивлением, пока объяснял дорогу. Примерно десять минут Ланс ввинчивался в пустые улочки, разыскивая пересечение улиц Лорел и Вашингтон. «Музли» оказался ржавым дайнером, зажатым между бильярдной и ломбардом. В противоположность ухоженным лужайкам и домам вокруг университетского кампуса, от этого района веяло запустением. Фасады давно не обновлялись, на многих зданиях недоставало водосточных труб. Ланс вошел внутрь и огляделся. Было уже 7.35. За столиком в углу пара пенсионеров сосредоточенно ела оладьи. Трое мужчин, двое из них в рабочих комбинезонах, занимали левую сторону стойки. Ланс уселся за стойкой на красный виниловый табурет с глубокими трещинами и попросил чаю с лимоном.
– У меня тут назначена встреча, – сказал он усталой немолодой официантке в грязном переднике.
– Не спешите, мил человек. Порыбачить собрались?
– Да, прямо после завтрака.
Один из мужчин в комбинезонах хмуро взглянул на Ланса из-под мохнатых бровей.
Прождав почти двадцать минут, Ланс заказал яичницу и тосты.
– А бекон будете, или, может, ветчинки? – спросила официантка.
– Нет, спасибо. Только счет.
Ланс проглотил завтрак, запил его безвкусным чаем и оставил шесть долларов на стойке. Он еще раз пошарил глазами по сторонам, будто надеясь, что Тэмми сидит за одним из дальних столиков и читает газету.
– Счастливо половить! – сказала официантка так громко, что другие посетители повернулись в его сторону. Ланс молча кивнул и вышел на улицу.
Он сел в арендованную «тойоту» и с силой захлопнул дверцу. Оставив позади университетский городок, он почти полчаса ехал на север по пустой деревенской дороге. Он сверился с маршрутом, который заранее нашел в интернете. После деревни Таунсенд Фармс должен быть указатель и поворот на щебенку. «Все верно! Вот он, Clear Brook State Park», – пробормотал Ланс и ударил по тормозам. Дорога, на которую он свернул, вела к лесистым предгорьям. Проехав около пяти миль – гравий и молочно-белая пыль из-под колес, он остановился около магазинчика, стоящего ярдах в двадцати от дороги. С виду это был даже не магазинчик, а избушка на курьих ножках. Он вошел, ожидая увидеть беззубого старика-хозяина с заросшим щетиной лицом старого борова. А вместо этого увидел девочку лет тринадцати или четырнадцати, темноволосую, с кошачьими глазами. Сидя за прилавком на высоком табурете, она держала на коленях книжку в потрепанном бумажном переплете.
– Мисс, я могу купить у вас однодневное разрешение на ловлю? – спросил Ланс.
– Самый короткий срок – одна неделя, – ответила девочка, обнажая снежно-белые зубы. – Желаете купить?
– Да, будьте любезны. Хотя я вообще-то буду ловить всего несколько часов.
– Десять долларов. Плюс еще пять за штамп на ловлю форели.
Девочка вырвала из переплета маленькую форму и попросила Ланса ее заполнить. А потом попросила показать его водительское удостоверение. Она положила копию в ящик старинной кассы с большими круглыми клавишами.
– Где тут хорошее место для ловли нахлыстом? – спросил Ланс.
– Проедете с полмили вверх по дороге. Потом увидите тропу, которая уходит влево. Там оставьте машину и поднимайтесь по тропе почти до самой речки. Там есть отлогие скалы, с которых удобно забрасывать. Мой отец там любит ловить. Он егерь здешний.
– Вы не знаете, на что сейчас форель берет?
– Сейчас ведь жор. Они почти на все бросаются, только мушку вяжите не слишком маленькую и не слишком большую. Говорят, на черного муравья хорошо берет.
– Спасибо! – Сам не зная почему, Ланс протянул девочке руку для рукопожатия.
Он последовал по указанному маршруту и сразу нашел тропу, про которую она говорила. Открыл багажник, вытащил три колена из футляра и собрал удилище. Прикрепил открытую катушку, провел леску сквозь кольца и навязал на нее капроновый поводок, а потом уже мушку собственного изготовления, сделанную под черного муравья. Тропа оказалась длиннее, чем он ожидал. В конце концов он услышал бурление речного потока, а затем и увидел просвет меж стволами сосен.
– Ну вот мы и здесь, – сказал он вслух.
Ланс вскарабкался на замшелую скалу, оттопыренной губой нависавшую над ручьем. Он стоял, изучая поверхность воды, пока не услышал всплески слева от себя. Двигаясь тихо и неторопливо, подошел к следующему большому камню вниз по течению, потом к тому, что лежал за ним, и так продолжал идти, пока не нашел идеальное место: площадка на плоской скале, где удобно было стоять и хватало места, чтобы свободно забрасывать. Левее, у противоположного берега речушки, он увидел спокойную заводь с коричневатой водой, куда течение сносило красные листья и желтые сосновые иголки. Ланс забросил мушку вверх по течению и ждал, пока она не вернется в тихую заводь у дальнего берега. Он забрасывал несколько раз, потом вынул из тульи шляпы и привязал другую мушку, из лосиного меха. Разгоряченный от хождения по камням и скалам и забрасывания, он жадно глотнул воды из бутылочки, лежавшей в одном из карманов жилетки. Иволга перенесла свою тонкую трель на другой берег и исчезла в чаще леса. Ланс услышал еще один всплеск.
Он забросил вверх по течению и ждал, наблюдая за тем, как его мушку подхватила стремнина. Когда мушка достигла середины заводи, он услышал всплеск, и мушка ушла под воду.
– Ну вот, моя радость! Теперь ты здесь, – шептал он, наматывая свободную леску на катушку. Он почувствовал несколько рывков.
– Ты моя красавица, моя сладкая. Моя радуга-дуга. И ты любишь эту наживку. А я люблю тебя…
Ланс дал рыбине побороться и устать. Он медленно подвел форель к низкому краю скалы и подхватил ее сачком, а потом снял с крючка эту свою первую за день добычу. В его руках мокрая форель искрилась и трепетала, как стихи, которые Ланс уже никогда не напишет.
Прошлым летом в Биаррице…
«No doctors, no doctors,» he moaned. «To the devil with doctors! We must get him out of there quick. Otherwise, we’ll be responsible…. Responsible!»
– Только без врачей, без врачей, – простонал он. – К дьяволу всех врачей. Мы должны его немедленно оттуда забрать. Иначе мы будем в ответе… В ответе!
То ли от слепящего рассеянного света, падавшего сквозь нестиранные облака, то ли оттого, что как-то особенно неистово вскрикивали черные белки в аллеях Блэкмурского парка, Феликс Соколович вдруг почувствовал тревогу, горькую, как сердцевина абрикосовой косточки. К тому же, как Соколович ни старался, он не мог припомнить ни одного из упоминаемых его старой тетушкой имен и названий улиц из прежней, довоенной, жизни. А тетушка от недоумения только теребила муаровую шляпку. Было воскресенье, начала марта 1990 года, и Соколович с тетушкой совершали полуденную прогулку. Прогулка эта, в сущности, была одной из немногих привычек, которые уцелели из парижского детства и отрочества Соколовича, прерванных войной и бегством в Америку.
Было уже почти тепло, и гуляющие по парку надели короткие весенние куртки. Дети в комбинезончиках носились по мокрым аллеям, пытаясь ухватиться за черно-серебристые хвосты обезумевших от весны белок. В пейзаже старинного парка Соколович и его тетушка выделялись, как диковинные предметы, вроде чугунных скособоченных ворот или скамейки у пруда, где президент некогда объяснялся в любви своей будущей жене.
На Соколовиче был старомодный синий плащ без пояса; воротник лежал на плечах, как мертвая птица. Плащ был застегнут на три нижние пуговицы. Под плащом были надеты твидовый пиджак синевато-серых тонов, черные, чуть мешковатые брюки и белая сорочка, стянутая на шее бабочкой, своей расцветкой скорее напоминающей шмеля. Туфли были черные и тупоносые. Соколович ступал тяжело и опирался правой рукой на трость с массивной резной рукоятью. У него были громадные жилистые руки цвета подсохшей глины, библейское лицо с большим горбатым носом, высоким лбом, черепашьими губами, ироничными ноздрями и заостренным надменным подбородком.