Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 82)

Тот, кто истово верит в логику истории, наверно, скажет, что я – продукт исторических и политических обстоятельств, которые сформировали меня в решающие годы детства и юности, проведенные в бывшем Советском Союзе. И, в целом, этот приверженец причинно-следственного мышления окажется прав. Сторонник психоаналитического подхода, по всей вероятности, выскажет предположение, что во мне теперешнем видны следы травмы, полученной еще в советские годы, – особенно шрамы, оставшиеся от антисемититской травли и от преследований евреев-отказников. И что тут возразишь? Метафизик, – будь он последователь определенной конфессии или же верующий-самоучка – наверно, заподозрит, что некая всемогущая благая сила сначала оберегала и направляла меня на протяжении всех советских лет, а потом привела меня в Америку. Разочаровывать этого метафизика было бы с моей стороны бы черной неблагодарностью по отношению к тем конкретным людям и реальным силам, которые оберегали и поддерживали меня, в первую очередь, к моим родителям.

У меня было счастливое детство, но трудная юность, полушучу я. Моя жена время от времени говорит, что мне нужно избавиться от бремени тяжких воспоминаний. Мне не очень приятно это слышать, хотя она скорее всего права – не только как близкий и родной человек, но и как практикующий врач.

Некоторое время лет назад, по настоянию одного американского поэта, я взялся переводить на английский фрагмент из цикла стихотворений, который был написан в Подмосковье во время зимних каникул 1987 года. Я еще не знал тогда, что через пять месяцев мы навсегда уедем из России. Русский оригинал этого цикла вошел в мой первый сборник «Табун над лугом», изданный в 1990 году в Нью-Йорке. Работая над английским переводом, я вдруг обнаружил, что переделал весь текст, кроме первых двух строчек. Я был озадачен и удивлен происходящим, потому что в вопросах перевода (чужих текстов) я формалист и буквалист. А тут вдруг в процессе самоперевода откуда-то из памяти вырвался еврейско-русский голос. И теперь этот голос жаждал обрести англоязычное звучание. Русский оригинал второго восьмистишья звучит так:

Отец, припомни, как дубовый лист срывался И устремлялся к маминой ладони. А в сухотравье рваный след скрывался Подсохшею слезой звериной доли. И лирами раздвоенные сосны Улыбками осенними давились, Я муравья разглядывал в осоке, Ты на песке чертил звезду Давида.

В переводе – вернее, в переложении на английский – я радикальным образом изменил последние четыре стиха. И рвавшийся наружу хрип был не просто голосом памяти, но отголоском Псалма 137-го иудейского «На реках Вавилона…» (136-й в православной и католической традиции). В русском синодальном переводе Псалом заканчивается такими стихами: «Дочь Вавилона, опустошительница!/ блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!/ Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!» В англоязычном варианте моего стихотворения обыгрывается концовка 137 Псалма, но вот только местом пленения становится не Вавилон, а Россия. (Как когда-то в сочиненном моим отцом Пуримской пьесе.) Прочитав этот перевод, один мой коллега, еврей-американец в третьем поколении, спросил: «Неужели у тебя осталось столько горечи?»

Правда ли, что во мне сохранилось столько горечи после многих лет внешнего благополучия, семейного счастья, всего того, что подпадает под определение «американской мечты»?

Подводя итоги, я вынужден признать, что написание книги «Бегство» не исцелило меня от горьких воспоминаний. Мне, наверное, удалось очистить память от некоторых шлаков советской юности, но бремя еврейско-русского прошлого по-прежнему со мной. Более того, окончательное избавление от бремени прошлого означало бы полную метаморфозу меня тогдашнего в меня какого-то иного, пока еще не существующего. На это у меня вряд ли хватило бы сил. Я вовсе не отрицаю возможность исцеления искусством, – исцеления как самого автора, так и его читателей. Действительно, само облечение воспоминаний в слова и предложения может приносить облегчение. Но акт воспоминания, реконструкции прошлого сам по себе не залечивает раны. По крайней мере, у меня был другой личный опыт.

Вот уже много лет подряд я ежегодно встречаюсь с моими дорогими друзьями Катей Царапкиной и Максимом Мусселем. Мы видимся то здесь, в Америке, то в Европе. И каждый раз при встрече мы подолгу говорим о том, что было бы, если… если бы я не уехал. Потомки евреев и славян, Катя и Максим до сих пор живут в России и считают ее своим домом. Оба вырастили в России детей. Что, если бы тогда, в 1987 году, я не уехал? – гадаем мы. Невозможно даже предположить, как сложилась бы моя дальнейшая судьба, если бы я остался в России. И все же именно Россия сделала меня тем, кем я стал ко времени отъезда – в 1987 году. А уже потом Америка приняла меня, двадцатилетнего еврейско-русского иммигранта. Приняла как есть, всего, целиком – советский затвор, русский курок, еврейский ствол.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1. Пейсах (Петр) Шраер, дед Максима Д, Шраера, с родителями и четырьмя братьями и сестрами. 1924.

2. Борух-Ицик и Фаня (Фрейда) Шраер, дедушка и бабушка Давида Шраера. 1930-е.

3. Анна (Нюся) Студниц, бабушка Максима, с братом Григорием (слева) и родственниками. 1931.

4. Хаим-Вульф Бройде (Брейдо), прадед Максима Д. Шраера. Ок. 1940.

5. Давид Шраер с родителями, Бэллой Брейдо и Пейсахом Шраером. Ок. 1939—40.

6. Бэлла Брейдо и Давид Шраер. 1942.

7. Пейсах (Петр) Шраер, капитан Красной армии. Ок. 1943.

8. Эмилия Шраер с родителями и сестрой. 1951.

9. Давид Шраер, лейтенант медицинской службы. 1959.

10. Давид Шраер в Ленинграде. Ок. 1960.

11. Максим с мамой в Москве. 1968.

12. Максим в Архангельском под Москвой. 1969.

13. Максим в отцовском кабинете за пишущей машинкой. 1971.

14. Максим в Тбилиси. 1977.

15. Дом №43 по улице маршала Бирюзова, где Максим с родителями жили с 1971 по 1987.

16. Гостиница «Раннаотель», Пярну, Эстония. Ок. 1938.

17. Юри Аррак, «Корона». 1975.

18. Максим с родителями в Панга-Рехе, на хуторе семьи Аррак. 1977.

19. Эмилия и Давид Шраер с Урве Роодес Аррак (слева) и Юри Арраком (второй справа) и их спаниелем Лонни. Панга-Рехе, 1979.

20. Максим с Екатериной (Катей) Царапкиной в Пярну. 1980.

21. Эмилия и Давид Шраер в московской квартире на ул. маршала Бирюзова. 1980.

22. Максим с Эмилией Шраер, Урве Роодес Аррак, Юри Арраком и Вяйке Луби (справа). 1983.

23. Максим с одноклассниками. 1984.

24. Аттестат Максима об окончании средней школы. 1984.

25. Полевой дневник летней практики Максима. 1985.

26. Давид, Эмилия и Максим Шраер. Москва. 1986.

27. Маршрут летней зональной экспедиции Максима. 1986.

28. Экспедиционный дневник Максима, запись за 5 июня 1986.

29. Экспедиционный дневник Максима, запись за 8 июля 1986.

30. Максим во время подъема на ледник. 1986.

31. Максим на стоянке в экспедиционном лагере. 1986.

32. Максим за дневником. 1986.

33. Максим с Максимом (Максом) Мусселем. Пярну. 1986.

34. Максим с однокурсниками по факультету почвоведения МГУ на «картошке». 1986.

35. Эмилия Шраер (вторая слева) на демонстрации в поддержку узника Сиона Иосифа Бегуна. 1987.

36. Официальное разрешение на почтовую пересылку книг из СССР за границу. 1987.

37. Памятник Льву Толстому во дворе бывшего правления Союза писателей СССР на ул. Поварской (быв. Воровского). 2016.

38. Давид Шраер дает интервью Дэну Разеру из CBS News. 1987.

39. Максим, Эмилия и Давид Шраер в московской квартире. 1987.

40. Максим, Эмилия и Давид Шраер и Анна Студниц в Шереметьево-2. 1987.

41. Удостоверение беженца, выданное Максиму в Италии. 1987.

42. Максим с Катей Царапкиной и Максимом Мусселем. 1995.

43. Максим с Генрихом Сапгиром в Париже. 1995.

44. Максим с Давидом Шраером-Петровым в Провиденсе, Род-Айленд. 2003.

45. Эмилия Шраер и Давид Шраер-Петров. 2006.

46. Иосиф Бегун, Давид Шраер-Петров и Эмилия Шраер. Бостон. 2010.

47. Мира Шраер и Максим. Санкт-Петербург. 2012.

48. Татьяна Шраер и Максим. Санкт-Петербург. 2013.

49. Максим, Татьяна, Кэрен и Мира, Саут-Четэм, Массачусетс. 2012.