Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 81)
5 июня 1987 года мне исполнилось двадцать лет. День рождения пришелся на пятницу. Наша квартира стояла полупустая, с сиротливыми голыми стенами, с которых были убраны картины и фотографии. В родительской спальне поставили стол. В распахнутые окна и балконную дверь со двора доносились звонки детских велосипедов, гулкие удары футбольного мяча. За окном росли сосны, воздух был напоен смолистым ароматом. По квартире летали белые комочки тополиного пуха, приносимые сквозняком, и оседали на тарелках, в бокалах, точно хлопья летнего снега. Родители помогли мне накрыть на стол, расставить закуски и шампанское, поздоровались-попрощались с моими друзьями и ушли на весь вечер. Собралось человек пятнадцать. Некоторых я знал еще с детства по Пярну, с другими сошелся уже старшеклассником или студентом. Пришли друзья из Мерзляковского училища при консерватории – Маша Баранкина (внучка композитора Михаила Зива) и Дима Ковалев (сын талантливого инженера-литейщика, переведенного в Министерство автомобильной промышленности из индустриально Миасса, где он был главным металлургом УралАЗа). Пришла наша пярнусская подруга Лена Бархина (дочь театрального художника Сергея Бархина). Конечно, пришел мой дорогой друг Макс Муссель. Пришел внук академика-радиотехника Алексея Богомолова, бывший однокашник Макса Петр Богомолов, с которым я в ту пору дружил. Пришли ребята из благоустроенных советских семей, мальчики и девочки, которые не боялись с нами общаться, бывать у нас дома, тогда как многие сторонились нас, как сторонятся прокаженных. Сколько раз мы уже встречались в этой квартире, пили, танцевали, чувствовали себя раскованно и непринужденно… Но в этот раз веселья не получалось. Выручили друзья-музыканты. Дима Ковалев (пока еще не Димитрий Перец), аккомпанируя себе на пианино, исполнил песни из альбома, который мы сочинили с ним вместе. Наше черное пианино – не марки «Красный октябрь», а попроще, еще не вывезли из квартиры. Ключи от квартиры мы отдали другу семьи, Марку Портному, а он должен был пристроить остатки мебели и вернуть ключи в жилищное управление. Пианино наше в конце концов обрело приют в кафе «44» – одном из первых кооперативных кафе перестроечной Москвы. Марк открыл это заведение вскоре после нашего отъезда и несколько лет был его владельцем. А мой друг Макс некоторое время работал в кафе «44» ночным сторожем.
Гости разошлись рано; некоторые из них собирались через два дня провожать меня в аэропорт. Весь следующий день мы с отцом потратили на оформление багажа в таможне аэропорта «Шереметьево-2». В те времена досмотр проводился заранее, дело это было противное и унизительное. Таможенники открывали каждый чемодан, перерывали и перетрясали все вещи вплоть до нижнего белья и позволяли себе грубые и пошлые шуточки и издевательские намеки. Мы были в их власти, но знали, что ненадолго, что скоро это кончится. На нас с отцом снизошло какое-то безразличие, или даже презрительное равнодушие к поклаже, уложенной в чемоданы. Одежда, льняные скатерти, русские сувениры, баночки с икрой… Какое это все имеет значение! Запретят так запретят. Надо было терпеть, не скандалить, выдержать. Уже в самом конце я заспорил с таможенником из-за тетради, которую тот выудил со дна чемодана.
– Никаких материалов государственной важности там нет, – сказал я. – Можете убедиться сами.
Он небрежно пролистал тетрадку с конспектами лекций по истории искусств, подержал ее на весу большим и средним пальцем, словно заразу, и кинул обратно в чемодан. Домой мы с отцом вернулись к полуночи. Мама сказала, что дважды звонили какие-то типы и ей угрожали.
– Я была одна, не могла с вами не связаться. Очень волновалась! – рассказала мама. – Какой-то утробный мужской голос повторял: «А у нас с вашим мужем еще есть свои счеты».
Я рухнул в постель и проспал до семи утра. Когда я проснулся, мама готовила завтрак. Последний завтрак в квартире, где мы прожили с 1971 года. Оказалось, что отца ночью замучила бессонница, и на рассвете он отправился прогуляться по округе, проститься с местами, с которыми его так много связывало – от моего рождения до многолетней работы в институте им. Гамалея. Было 7 июня 1987 года, наше последнее утро в СССР. Около восьми часов утра в дверь позвонил Генрих Сапгир. Вошел, вынул из чемоданчика-дипломата бутылку азербайджанского коньяка.
– В аэропорт я не поеду, ребята. Не могу, – сказал Генрих. В 1970-е годы он проводил в эмиграцию бывшую жену с дочерью и целую череду друзей – Оскара Рабина и Валентину Кропивницкую и других художников-нонконформистов. Снова переживать прощание в аэропорту Генриху было не под силу. Мы сели завтракать, пили коньяк и прощались.
За окном лежали тихие воскресные улицы. Я вышел постоять на задний балкон. Посмотрел напоследок на здания Института атомной энергии, на кривые сосны, под которыми когда-то носился с соседскими детьми и играл в казаки-разбойники, на генералов из соседнего ведомственного дома, важно делавших утреннюю зарядку. Это был мир, знакомый мне наизусть, и я его покидал.
К девяти утра квартира наполнилась соседями и друзьями. Мы поехали в аэропорт на черном BMW нашего знакомого американского дипломата. Дипломат вызвался нас отвезти, чтобы КГБ не устроило какой-нибудь неприятный сюрприз на прощанье. К машине с дипломатическими номерами они бы не прицепились. Мы ехали по пустынным московским улицам, и вдоль тротуаров клубился тополиный пух. На мне был костюм в шотландскую клетку, присланный дядей Муней из Израиля, и черные итальянские брогги, купленные за несколько дней до отъезда в местном универмаге. Едва мы вылезли из машины и вошли в здании Шереметьевского аэропорта, меня охватило какое-то оцепенение. Помню, что внутри терминала нас ждала съемочная группа канала CBS, чтобы доснять кусок для документального фильма «Семь дней в мае». Помню, как целовал и обнимал задыхавшегося Макса и думал – ведь мы, может быть, больше никогда не увидимся. Настала минута расставания. Надо было оторвать себя от кольца друзей. Нас ждал осмотр ручной клади. Сначала таможню прошли мы с родителями, потом моя бабушка, тетя и ее двенедцатилетняя дочка, моя кузина Юша. Остриженная, как ягненок, Юша внезапно осознала, что ее отец навсегда остается в России, разрыдалась и все не могла успокоиться в руках матери.
Мы летели рейсом Аэрофлота в Вену. В Вене определялось, кто едет прямиком в Израиль, а кто нет. В Вене и ее окрестностях еврейские беженцы обычно проводили первые неделю-две европейского транзита, а уже потом отправлялись в Италию. В Италии нам было суждено пробыть все лето
…Ну а пока таможенник с лицом прощелыги вывернул наизнанку мой голубой рюкзачок, осмотрел его содержимое и спросил:
– Куда направляемся? На юг или в Штаты?
Я не ответил. Вместо этого я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на друзей. Помню, что мне хотелось плакать, но не было слез.
Мы с родителями еще помедлили, помахали на прощание тем, кто оставался.
Потом отец достал наши визы.
Потом раздались удары штемпеля.
Потом мы миновали турникет советского паспортного контроля.
Когда мы были уже на другой стороне, родители обняли и расцеловали меня.
– Мы вытащили тебя отсюда, сынуля, – сказал отец. – Мы все-таки тебя вытащили!
Эпилог
Еще до того, как была написана эта книга, я сочинил и опубликовал книгу «В ожидании Америки» (в оригинале Waiting for America). В ней рассказывается о транзитном лете 1987 года, которое мы с родителями провели в Австрии и Италии. Мы были тогда беженцами, наш путь лежал в США. После того как книга «В ожидании Америки» увидела свет в 2007 году, критики и читатели стали интересоваться, последует ли за ней новая мемуарная книга. Я отвечал, что все верно, я уже работаю над книгой «Бегство» (в оригинале Leaving Russia), но вот только это не продолжение, а приквел. Иначе говоря, «В ожидании Америки» заканчивается именно в тот день, когда начинается «Бегство из России». В день, когда мы навсегда уехали из СССР. «Означает ли это, – спрашивали меня во время выступлений в книжных магазинах и университетах, – что это две части будущей трилогии?» Тогда я быстро перебирал в голове варианты названия третьей мемуарной книги – «Город Провидения»; «Американский романс» – и сердце переполняла тоска. Неужели еще одна книга про американские победы и поражения иммигрантов? – думал я. Но жизнь, и жизнь литературная в том числе, сама расставляет все по местам, поэтому я не исключаю, что в один прекрасный день еще напишу о том, как тщетно пытался упрятать свое прежнее советское «я» на антресоль американской жизни.
На написание «Бегства» ушел не один год, и еще немало времени ушло на ее перевод. Другие книги и проекты рвались вперед, оттесняя и обгоняя эту книгу, выбивая ее из седла. Когда в 2007 году я вернулся к работе над «Бегством», я уже был отцом двоих детей. Теперь, когда я отправляю эту книгу в печать, уже не в оригинале, но в переводе на мой родной язык, мне хотелось бы высказать несколько наблюдений о том, что же для меня означала работа над этой книгой. Кто я сейчас, тридцать лет спустя после эмиграции из России в Америку?