Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 80)

Московский корреспондент CBS Вайатт Эндрюс зондировал почву до приезда Разера и его команды. Для репортажа о еврейской эмиграции Эндрюс предложил взять интервью у моего отца. Родители уже были знакомы с Эндрюсом; он уже брал у отца интервью в июне 1986 года у Правления Союза советских писателей. Отбор начался еще за несколько недель до приезда съемочной группы Разера в Москву. Хорошо помню тот вечер, когда Эндрюс привел к нам домой американского коллегу по имени Джонатан Сэндерс. Сандерс получил докторскую степень в Колумбийском университете, занимался историей России и выступал консультантом проекта. (Позднее Сэндерс стал корреспондентом CBS в Москве.) Сэндерс был полной противоположностью вальяжного, выдержанного, элегантно одевавшегося Эндрюса. Сэндерс строил из себя всезнайку, неплохо изъяснялся по-русски и питал слабость к русским поговоркам и советскому новоязу. Мы сидели в кабинете отца и пили чай со сладостями. Сэндерс и Уайатт рассказали нам, что в сюжет о еврейской эмиграции войдет и репортаж о пианисте Владимире Фельцмане, отказнике с 1979 года. Выяснилось также, что, скорее всего в противовес отказникам-деятелям культуры, CBS планирует взять интервью у Анатолия Рыбакова, одного из самых известных дозволенных евреев в советской культуре. Впервые опубликованный в 1978 году роман Рыбакова «Тяжелый песок» стал сенсацией в СССР и за рубежом благодаря изображению в нем еврейской жизни до революции и событий Шоа (Холокоста) на оккупированных советских землях. Роман Рыбакова откликнулся на официальный идеологический заказ. В «Тяжелом песке» Советский Союз представал гостеприимным многонациональным домом, где нашлось место и евреям, – родным домом, откуда им незачем рваться в эмиграцию.

Сандерс подробно обсудил с моими родителями темы, которые хотел бы затронуть в интервью. Говорили по-английски. Потом он повернулся ко мне и по-русски спросил: «Ну, а как у вас отношения с комсомолкой?» По всей вероятности, Сандерс хотел спросить, каковы мои отношения с комсомолом, но то ли немного ошибся в грамматике, то ли хотел блеснуть своими знаниями советских коллоквиализмов и перепутал организацию и ее печатный орган. Оговорка была смешная, я не выдержал и прыснул, – наверно, не к месту, – а потом объяснил Сэндерсу по-английски, что ряды комсомола покинул еще в феврале. Вайатт Эндрюс просиял, но Сандерс лишь недовольно уставился на меня, словно раздраженный профессор на нахального студента.

На той же неделе, уже после того, как мы обменяли советские паспорта на выездные визы, к нам домой приехала съемочная группа CBS. Дэн Разер, одетый в синий блейзер без единого залома, улыбающийся губами и глазами, скорее напоминал не репортера, а посланца из другой цивилизации. Так, собственно, и было. С отцом и мамой он держался не просто вежливо, а почтительно. Пока съемочная группа устанавливала оборудование, разматывала провода, налаживала освещение, Разер занимал нас светским разговором. Отец упомянул о стихах, которые я перевел на английский. Разер попросил разрешения их почитать, я принес из своей комнаты две странички. Он внимательно изучил их и сказал: «Мне нравится, особенно рифмовка». Я такого отзыва не ожидал и несколько растерялся, не зная, как его истолковать.

Начали записывать интервью. Отец отвечал по-русски, мама переводила вслед за ним. Рэзер, среди прочего, попросил отца объяснить положение отказников. Потом он спросил: «Можете ли вы себе представить, что сейчас, когда за окном перестройка, останетесь в Советском Союзе?» За окном, кроме машин телевизионщиков, у подъезда стояло еще и несколько милицейских машин. Отец помедлил секунду-другую и ответил: «Нет, не могу». Разер закончил интервью, церемонно простился и отбыл, оставив из съемочной группы только оператора и звукорежиссера. Они попросили отца разрешение заснять его за чем-нибудь будничным, привычным. Отец сел за свой рабочий стол, вытащил пишущую машинку из потертого черного футляра и принялся печатать начало нового рассказа. По воспоминаниям Короленко и Бунина, Чехов удивлялся, когда начинающих авторы жаловались на трудности поиска каких-то особенных тем для рассказов. «– Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы?.. Вот. Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь, – это оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал: – Хотите, – завтра будет рассказ… Заглавие „Пепельница“». В документальном фильме CBS за кадром слышно, как клацает и тренькает пишущая машинка отца, а в кадр попадает чистый лист бумаги, на котором появляются строки нового рассказа. Если увеличить этот кадр, то можно прочитать заглавие: «Расчленители». Можно и прочитать первый абзац. В рассказе обожаемая пишущая машинка литератора-диссидента продолжает самовольно печатать нон-конформистские рассказы даже после того, как ее хозяин навсегда покидает СССР.

В конечном итоге от всего интервью в фильме CBS оставили лишь небольшой отрывок, несколько вопросов и ответов. Сегодня, когда я смотрю запись интервью, у меня по спине бегут мурашки в том месте, где отец несколько раз повторяет употребленное Дэном Разером слово «limbo». А потом в кадре мама переводит-объясняет по-английски: «Мы здесь со всем порвали. Мы больше не любим эту страну». Летом 1998 года, когда мы с Вайаттом Эндрюсом сидели в вашингтонском ресторане неподалеку от офиса CBS и вспоминали московские дни. Эндрюс сказал: «Ты знаешь, твоя мама тогда выглядела усталой, но моложавой сорокасемилетней женщиной. А твой отец, когда мы с ним только познакомились, показался мне гораздо старше своих пятидесяти с лишним лет. Он сейчас выглядит намного моложе». Об этом трудно думать и вспоминать, но Эндрюс, пожалуй, не ошибся. В шестьдесят с лишним лет, прожив в Америке одиннадцать лет, мой отец выглядел лучше, чем тогда, в мае 1987 года, на экране американского документального фильма.

Через несколько дней, Дэн Рэзер и его съемочная группа вернулись, чтобы заснять, как собираются гости на нашу «отвальную». В тот вечер у нас в квартире побывало человек двести, не меньше. Гости шли потоком, среди них были и старые друзья, и родственники, которые не появлялись у нас на протяжении всех лет «отказа». Некоторые отказники говорили друг другу не только традиционное «до встречи в Иерусалиме», но и «до встречи в Риме», и непонятно было, в шутку это или всерьез. У меня в памяти весь этот вечер колеблется и зыблется, словно вода в оживленной гавани. Юри Аррак был в тот вечер не в лучшей форме. Они с Урве приехали из Таллинна попрощаться с нами. Брак их уже был на грани распада. Напившись, Юри давал волю своим демонам. Это были демоны протеста против советского оккупационного режима в Эстонии и против традиционного семейного уклада. На «отвальной» вечеринке Юри умудрился даже сцепиться с женой одного американского дипломата. «Estonia is not Russia. It’s a small country», – орал он во всю глотку. Урве не знала, что делать и как его унять. Юри утихомирился лишь к концу вечера. Помню, я вошел в гостиную и увидел, что художник Юри Аррак и поэт Генрих Сапгир сидят на полу у пианино, положив головы на колени Нади Ильиной. Надя, та самая исполнительница роли царицы Вашти в пуримшпиле, играла русские романсы, а Юри с Генрихом подпевали, и по щекам у них струились слезы. Еще мне запомнился разговор с нашей соседкой по подъезду, прозаиком Галиной Корниловой, человеком большой красоты, последовательницей Константина Паустовского. «Вам скоро станет тесно в русском языке, Максим, вот увидите – сказала Галя Корнилова. – И вы начнете писать прозу на английском».

Пришла пора прощаться с самыми закадычными друзьями. Из Ленинграда приехала Катя Царапкина и ее мама Инга, близкий друг моих родителей. Катин отец не смог приехать, а у самой Кати была в разгаре сессия, так что она вырвалась всего на полтора дня. Мы все откладывали и оттягивали неизбежное, и наконец простились на Пушкинской площади, у памятника, будто более банального и киношного места было не найти во всем городе. Катя ждала маму, и они оттуда ехали прямиком на Ленинградский вокзал. Макс сидел поблизости на скамейке.

– Так что же… мы с тобой больше никогда не увидимся? – Катя спросила и разрыдалась.

– Конечно, увидимся, глупышка, обязательно увидимся, – утешал я Катюшу, но выходило не очень убедительно. Мы стояли, обнявшись, и никак не могли проститься.

Я действительно не знал, увидимся или нет. Знал, что покидаю Россию навсегда. А мои друзья? Что будет с ними? В тот вечер я отдал Максу чемодан, полный книг и кассет. Среди кассет были первый сольный альбом Стинга с песней «Russians» и «Purple Rain» Принса. Среди книг – «Братья Карамазовы» из серого многотомника. Кроме того, я оставил ту самую записную книжку, в которой расписались на память мои однокурсники. В нее я как можно разборчивее скопировал адреса и телефоны знакомых иностранных дипломатов и журналистов. «Если у тебя что-нибудь стрясется, свяжись с ними», – сказал я совершенно серьезно. Дипломаты и журналисты были внесены в записную книжку в зашифрованном виде: Сержа я записал как Сережу, Вильяма как Вилли, Филипа как Филю, Фелисити как Фелю и так далее. Но, похоже, на середине списка я заторопился и остаток имен записал просто в русской транслитерации: Джереми, Джек, Стюарт и даже Тошико. Записную книжку Макс сохранил.