Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 45)

В Спасском-Лутовинове мы поставили лагерь на самом краю бывшего поместья. Помню заливной луг и прилегающую к нему обширную низину. Пастбище, поросшее желтыми и голубыми цветами. Весной здесь стояла вода, но сейчас, летом, было сухо, и пополудни любовные парочки спускались в низину. Я не запомнил, какие почвы и растения мы изучали в Спасском, где копали разрезы, чем еще занимались. А может все другие впечатления вытеснил из памяти тот день, который мы провели в музее-усадьбе и которому в дневнике уделено сразу несколько страниц:

12 июня 1986. Прогулка в Спасское-Лутовиново. … Усадьба светло-лиловая. Банька. Погреб. Почему-то братская могила. Погреб. Богадельня – у входа в усадьбу лошади, полуломовые, пашутся в парке. Старик, пьяный, ведет коня. Как звать Вас? – Дед. Я уже старый. – Ну а имя-отчество какое? – Тимофей Андреич. – А у Вас? – Максим Давидович. – Владимирович? – <Нет, Давидович.> – Владимирович? – Да (хрен с тобой)! Обратно через деревню. Мертвая, хоть раньше было село знатное – большое кладбище. Петухи, в пруду гуси и утки, гусята (гадкие утята) и утята. Деревушка утопает в тополях и оконца опустила прямо в пруд. Усадьба. … Портреты Тютчева, Щепкина, Белинского в доме. Тургенев был 1.92 роста – великан. Экскурсовод – белесые, длинные, чуть маслянистые волосы, безбородое лицо… или слабоволосистое и выбритое, до глади листа бумаги. Очки в черной, выгнутой кнаружи оправе. Вельветовые черные брюки уродские, висячие, и голубая сорочка с планочкой, крупные руки с отрощенными ногтями, желтые пальцы. Говорит уверенно, и вообще достаточно уверен в себе. Что-то не мужское… что ли, а может быть и нет. Водил по дому, сказал снять «головные уборы» – ласково шепнул. В основном рассказы о мебели. Но о Полине Виардо умолчал – расспросы – он лукав<ит>, предполагает, что были любовниками, потом охладела она. Дочь Тургенева от белошвейки воспитывалась в доме Виардо, он до семи лет не знал о ней. Экскурсовод окончил Уральский ГУ и распределился в Спасское. Так и живет там. Сюжет о нем и любви? Потомка Тургенева? Может дочь Тургенева – от П. Виардо? … Вечер над карповым прудом. Однорукий рыбак (бывший садовник, рабочий, сам напустил карпов и развел), вроде лешака черно-бело-щетинистый. Летучие мыши, рыжие вечерницы с лицами, сморщенными, азиатских младенцев, бросались в лицо, летали… над прудом. … В деревне хибара, … крытая соломой, куры и гуси. На главной улице цыганские дети – красивые и яркие. … Костер. Местные жители. Толстый усач с золотым зубом, мясоносый, мясогубый; ладони-подушечки. С ним парни от двадцати двух до двенадцати – малец тоже курил. Мужик сам разговорился без завода, поливал падение нравов, рвачество, сведение лесов, бюрократических чиновников, словом, всё. Вспоминал старое, леса и богатства здешней орловщины, даже в сравнении с более западной Липецкой, более южной Курской. Сам он на старости лет учился на физ-мате, заочном, в Орле. Вел речи про все – о царстве грибов, об экологии, о вирусах, о системах обучения и учебных программах. Странно – не с кем поговорить, видимо, вот он и разглагольствовал.

Во время экспедиции у меня не раз была возможность убедиться, что всякие музеи-усадьбы в бывших барских поместьях, а также заповедники и заказники словно магнитом притягивали к себе разных эскапистов-беглецов. Стремясь вырваться из когтей советской действительности, эти люди устраивались работать кто экскурсоводом, кто смотрителем, кто лесником. Неожиданные знакомства с местными чудаками и тайными инакомыслящими, полуночные разговоры у костра становились источником дальнейших политических споров, которые мы еще подолгу вели между собой на протяжении экспедиции. На факультете таких разговоров почти не случалось. Почему-то именно в Спасском-Лутовинове заполыхали споры о роли Сталина в истории. По идее культ личности, «большой террор», чистки и репрессии к запретным темам не относились, однако в позднесоветские времена молодежь не поощряли к переосмыслению сталинской эпохи. У нас вышел не столько тургеневский спор «отцов и детей», сколько конфронтация представителей одного поколения, воспитанных в разных традициях и совершенно по-разному воспринимавших фигуру Сталина. Среди студентов нашей кавказской «зоналки» нашлось два главных сталиниста – Ира Муравьева, жительница Волгограда (бывшего Царицына и Сталинграда) и Сергей Дериглазов, великан-армеец родом из кубанской казачьей станицы. С обоими я был в хороших отношениях, с Муравьевой два года проучился в одной группе, с Дериглазовым был напарником по лабораторным занятиям, а в экспедиции я оказался с ними в одной бригаде. Помню, меня поразил тот идеологический водораздел, который столь внезапно образовался между этой парочкой сталинистов и всеми остальными в нашей бригаде. Ира и Сергей романтизировали могучее советское государство. Отрицать сталинский террор они не могли, но при этом преспокойно оправдывали его. Цель, говорила Ирина, порой оправдывает средства ее достижения. Да что там, добродушно добавлял Сергей, надо было промышленность строить мощную, страну поднимать. Даже теперь, в середине 1980-х годов, оба были убеждены, что победой над нацизмом народ и страна обязаны «великому вождю» Сталину. Мысли о параллелях между гитлеризмом и сталинизмом казались им ересью.

Хотя Сергей и Ира были завзятыми государственниками, патриотами могучего (и, как они утверждали, несгибаемого и непобедимого на политической арене) русского/советского государства, они при этом не были ни шовинистами, ни ксенофобами. Более того, я стал свидетелем того, как Ира Муравьева открыто осудила антисемитизм. Горячее всех спорил с нашими сталинистами бывший морпеховец, уроженец Камчатки по имени Степан. Мои однокурсницы ласково прозвали этого Степана «Степаша», почти по аналогии с игрушечным зайцем из всенародно известной детской передачи «Спокойной ночи, малыши». Наш Степаша бредил театром абсурда, мечтал выйти в режиссеры. В те времена я знал репертуар московских театров как свои пять пальцев, поэтому, невзирая на всякие разногласия, мы всегда находили общие темы. Степаша метался между национализмом крайнего толка и тягой к мировой культуре. Подозреваю, хотя так и не узнал наверняка, что он происходил из семьи сосланных на Дальний Восток. Степаша все время пикировался со сталинистами, люто ненавидел все советское, а свои культурные корни возводил к дореволюционной эпохе. Как и многие культуролюбивые русские националисты, Степаша разрывался между русским национальным идеалом, который зиждется на этносе и православной вере, и неизбежным осознанием того, что русский интеллигент немыслим без открытости другим культурам и традициям. Экскурсия по Спасскому-Лутовинову напомнила Степаше, что русский либерал Тургенев провел два десятилетия в Западной Европе. И тут его, Степашу, прорвало. В наш последний вечер в Спасском, когда уже после ужина мы собрались у костра, Степаша произнес страстный монолог. «Нет русской интеллигенции», – Стапаша ядовито полемизировал с известным стихотворением Вознесенского, которое, собственно, и мне самому казалось лживым. «Все там у Вознесенского неверно», – говорил Степаша, – «надо было с обратным знаком: масса индифферентная,/ а не совесть страны и честь)». От конкретных разъяснений Степаша таинственно уклонился, но при этом настаивал, что русская интеллигенция или эмигрировала, или была истреблена, или переварена-перемолота советским режимом до полной неузнаваемости. Степаша закончил свою тираду вопросом, от которого мне тогдашнему стало не по себе. Смысл вопроса сводился к тому, может ли культурная общность, называющая себя русской интеллигенцией, все еще считаться русской, если учесть существенную долю других этносов и культур – армян, грузин, евреев, казахов, татар, украинцев. Уверен, что из нашего пестрого сообщества не один я в тот вечер услышал в речах Степаши нечто тревожное.

Наутро мы пересекли пределы Орловской области и двинулись в направлении Курского Центрально-Черноземного заповедника. Вот записи, сделанные в пути:

13 июня 1986. Мценск. Основан в 1147. Река Зуша. Три церкви бежевых (слон<овая> кость) на холмах над рекой. Мелкие золотые (медовые) купола. Уже рядом трубы и заводы. После Курска сразу река Сейм. Заповедник в 1 км. от деревни Селиховы Дворы.

Мценск – старинный русский город, когда-то воспетый Лесковым в «Леди Макбет Мценского уезда» (1865). Шекспировские нотки слышны в заглавиях и темах русских повестей и рассказов, действие которых разворачивается в черноземной полосе России, – вспомните «Степного короля Лира» Тургенева. Это была цепочка ассоциаций, насквозь пронизывающих русскую культуру. Русские писатели, композиторы, живописцы и ваятели что-то брали у Запада, но взамен возвращали гораздо больше. Остановка в Мценске напомнило мне не только о Лескове и Тургеневе, столь противоположных друг другу по стилю и видению жизни, но и об опере Дмитрия Шостаковича по мотивам «Леди Макбет Мценского уезда». (Композитор позднее переработал оперу и дал ей новое название – «Катерина Измайлова».) В 1936 году Сталин побывал на премьере этой оперы и отдал Шостаковича на растерзание. 28 января 1936 года в «Правде» появилась разгромная передовица «Сумбур вместо музыки». Оперу Шостаковича о преступной страсти купеческой жены обвинили в «мелкобуржуазных формалистических потугах», объявили пощечиной русским классическим традициям, сняли со сцены и запретили. Наш автобус колесил по улицам Мценска, за окном появлялись, откуда ни возмись, то церковки прямо из западных учебников русской истории, то уродливые советские фабричные постройки, а я сидел неподалеку от наших непоколебимых сталинистов Ирины и Сергея, и от терзаемого сомнениями русского националиста Степаши. Мы были однокурсниками и пусть временными, но попутчиками, и мне меньше всего хотелось продолжать бессмысленные политические споры. Я хотел лишь только упираться глазами в русскую степь, которая уже распростерлась перед нами на горизонте, прекрасная и безразличная.