Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 47)

18 июня 1986. Выезд со стоянки в Бобровском районе. Пески. Сосны. Полувысохшая речушка. Названия деревень Богучарского района: Свобода, … <Тихий Дон> … Филоново; Дерезовка <Верхнемамонский район>. Ростовская область, Чертковский район. Мать впивается в прохожих, дочь (лет восьми) разносит письма (газеты). Мать – почтальон, рыжая, крашеная.

Мы ставили лагерь на лесной поляне, поздней ночью, под проливным дождем, а наутро узнали от кого-то – кажется, из местных жителей, – что спали на земле, орошенной радиоактивными дождями от недавнего Чернобыльского взрыва. Сначала за завтраком воцарилось мрачное молчание. Я встал и громко сказал: «Знаете, други, вот я в Москве вырос по соседству с Институтом атомной энергии, и прошу убедиться – руки-ноги целы, вторая голова не выросла». Шутка была дурацкая, но напряжение она все-таки сняла. Мы были молоды и не очень поддавались на зловещие предсказания и угрозы. Лица прояснились, и мы стали собираться в путь.

Прикоснувшись к самой восточной оконечности Украины, в Чертково мы пересекли Северо-Кавказскую железную дорогу, а потом и границу Российской Федерации, и раскинули палатки. Меловое, ближайший районный центр на украинской стороне, получил свое название от главной местной достопримечательности – меловых гор. Во время стоянки я подробно описал в дневнике окружающий пейзаж:

19 июня 1986. Стоянка в 10 км. от Мелового в низине в степи Стрелецкой <правильно: Стрельцовской>. Вокруг типчаковые холмы, мел обнажается мертвенной бледностью, степь… опаленная, шахматные квадраты осока-типчак, одичалые яблоньки с карминными листьями… из-за холма выносится низкое небо – степное – вечером лимонно-желтая луна еще ранним вечером запаливается на продавленном небе, холм в озверело, отчаянно-сладкой землянике, малиновой и белесой… цветы в степи <…> с фруктовым тонким ароматом, ковыли, чертополох, короставник нежно-розовый с кондитерским запахом, зопники как из воска, полынь, заросли запахов, лечь в траву и остаться в ней кузнечиком, взвиться в высокотравье дымчатокрылой стрекозкой, тигристой бабочкой, пчелой, звенеть желтым комаром-жирафом, исчезнуть в травяных джунглях А<нри> Руссо пантеровым муравьем, антилоповой наездницей, и… Байбаки – степная цивилизация. Сюжет о розыске их цивилизации в норах. Байбаки – рыже-палево-коричневые, очень эмоциональные, шустрые, с интересом рассматривают людей в автобусе и убегают при виде людей… похожи на людей, глазки горят, икают, присвистывают, свистят. Васильки желтые и лимонные пахнут садом, не вянут у Анастасии под подушкой. Меловая гора, белемниты и аммониты. Над обрывом растет прямо на меле полусухие фиолеточки чабреца, пахнут подавляюще, завораживающе… и сладостно, недаром растут над обрывом. … Обрыв жизни, судьбы. Зверобой – царь трав, золото трав, мёд трав, звонкий стебель, хлыст, ресницы тычинок, зверобой почти не обветривается, он даже высыхает на корню, не склоняясь, рубят ножом как по пальцам. Чай с музыкой трав.

Итак, мы были на Украине, но особого местного колорита пока не чувствовалось. Мы пока недалеко отъехали от российской границы, и единственное различие, которое я сразу уловил во время стоянки в Меловом, было повсеместное фрикативное «ɦ», заменившее обычное, смычное русское «г». Из всех наших зональных стоянок в районе Мелового мы больше всего сосредоточились на местной природе, и меньше всего – на местной культуре. В Америке такой опыт назвали бы «органическим». Собственно, в само Меловое, о котором знали только, что там расположена фабрика по производству подсолнечного масла, мы даже не въезжали. Мы ходили в Луганский заповедник и изучали типчаково-ковыльную степь. Мы взбирались на меловые горы и собирали белемниты («чертовы пальцы»). Кроме этих природоведческих экскурсий, от стоянки в Стрельцовской степи у меня осталось два ярких воспоминания. Первое – брачные забавы байбаков (степных сурков) на близлежащих меловых горах. Второе – разросшийся, запущенный вишневый сад, на который мы совершили налет. Мы набрали несколько ведер вишни и потом долго пировали, сидя у палаток и поглощая мелкие алые ягоды, так и прыскавшие кислым соком. Мы заедали вишни местным деревенским белым хлебом. Организм истосковался не только по витаминам. Любовные парочки уходили от лагеря на расстояние километра, скрывались за меловой горой, терялись в степной дали среди душистых высоких трав. Мы все объелись кисло-сладкой вишней. Рты пересохли от желания, на губах был вкус летней истомы. На закате лагерь опустел. Вот отрывок из дневника, где слышится отзвук неудавшегося любовного свидания:

20 июня 1986. Поездка на меловую горку в деревню Стрельцовка. Конь быстрее автобуса. … Закат-хамелеон на лунный свет реагирует мгновенно. Луна огромная и живая, вроде глаза. Закат то неразговорчив, то тараторит, то шелестит губами, то криклив. Байбаки слушают закат. Ворóны здесь – стервятники. … Бреющий полет, стрижет траву и землю. Вечер лечит мысли, точит мысли. Светлячки – неприятные личинки – красота и уродство. Где грань? Вообще – где грань?

Уже осенью 1986 года дневниковые записи, впечатления от прогулок в Стельцовской степи, от тонконогих ковылей и тоскующих байбаков перемешались с нотками неразделенной любви, отозвавшись в стихотворении «Степная страсть», где были такие строки:

<…> Он звал подругу в тесную нору, он умолял, он плакал, он смеялся свистящим смехом, а закат менялся в лице безбрежном, скулами нару- журчала ночь, я раздвигал ковыль, как занавесь, дрожащими шагами, Она лежала, степь обняв ногами, на холмике придавленной травы.

В великом городе Ростове-на-Дону я так и не побывал. Не доехав до него километров сто пятьдесят, мы повернули на север и заночевали неподалеку от Морозовска. Беглая запись в дневнике зафиксировала лишь некоторые впечатления от долгой дороги из Мелового до Пролетарска и от стоянки в южной засушливой степи:

22 июня 1986. Выезд на Пролетарск. Северный Донец – город Каменец-Шахтинский – дорога на Волгоград – город Белая Калитва. Поля кукурузы и пшеницы. Растет цераподус – гибрид вишни (Ceras) и черемухи (Podus) – вывел Мичурин. В косточках бомбы синильной кислоты. Пейзаж скучен и однообразен – поля и поля, изредка лесополосы и <фруктовые> сады, сушь, богатые земли, видно сразу. Город Морозовск, митинг 22 июня. Лозунг «Для любимой Родины/ Вершат свои дела/ Села для города/ А город для села». Ночевка на кукурузном поле под Морозовском. В Морозовске заколдованный круг, митинг на площади, ночевка рядом со смородинными кустами.

Еще по дороге на Меловое мы въехали в исторические казачьи земли. Но теперь, пересекая Ростовскую область по диагонали, двигаясь с северо-запада на юго-восток в направлении Калмыкии, Астрахани, дельты Волги и Каспийского моря, мы оказались в самом сердце Войска Донского. (Позднее, уже по пути домой с Кавказа, мы проедем долиной реки Кубани по территории Кубанского казачьего войска).

В мифологии российской истории и культуры казакам отведено особое место: конники и храбрецы; свободолюбцы; верные слуги царю и отечеству; гонители мятежных студентов и рабочих. Казачьи земли – сами устои казачьей цивилизации – были и русскими, и нерусскими. Слово «казак» – тюркского происхождения и означает «вольный человек». Как и подобало профессиональным воинам и защитникам границ, казаки расселились когда-то вдоль южных чертогов Российского государства, обосновавшись в тех самых донских степях, где мы теперь изучали ландшафт, почвы и растительность. До сих пор ведутся споры о корнях и происхождение казаков: наследники касогов и бродников, или даже хазар; потомки беглых крепостных и русских колонистов; взрывная смесь разных этносов и генов, соединенная общим языком (русский), общей верой (православие) и общей сверхзадачей (охрана границ российских от вторжений и набегов). По мере того как расширялась территория Государства Российского, казаки перебирались все дальше – на юг к Северному Кавказу, на восток, до самой Сибири и Дальнего Востока. Разбивались они на группы, и чаще всего называли себя по имени главной реки, протекавшей в местах поселения – донские казаки, кубанские казаки, терские казаки и так далее.

Один моих однокурсников, Сергей Дериглазов, происходил из кубанских казаков. Родом он был из города Невинномысска (бывшей станицы Невинномысской), что на юго-западе Ставропольского края, недалеко от границы Краснодарского края. И хотя сейчас до его родных мест – до предгорий Кавказа – оставалось еще километров пятьсот, Сергей, обыкновенно человек спокойный и флегматичный, вдруг преобразился, когда по автобусу пронеслось слово «казаки». Он встал в голове автобуса, за плечом у нашего красномордого шофера, уже жаждавшего хватить стакан бормотухи, хотя еще едва пробило полдень. Стоя и пригибая голову, чтобы не удариться макушкой о крышу автобуса, Дериглазов прочитал нам краткое введение в историю казачества. С горькой улыбкой Дериглазов перечислял подлинные, старинные названия казачьих станиц, которые нам предстояло миновать, раскрывая убогие их советские псевдонимы. Как и другие «дембели» из числа моих однокашников, Дериглазов в общении злоупотреблял коллективными формами. Это давило на нервы в повседневной университетской среде, среди всех этих множественных «нас» и «наших», которые нет да и норовили причислить меня к своим рядам. А я-то не ощущал себя частью этих грамматических – когнитивных – категорий: «мы» (студенты), «мы» (русские), «мы» (советские люди) и тому подобное. В «зоналке» я немного расслабился, отстранился от московской двойной жизни, и от всяких экспедиционных «мы» уже не так коробило… Наш караван тем временем миновал Цимлянское водохранилище, которое тянулось на север и на восток, чтобы соединиться с Волго-Донским каналом у Волгограда и вобрать в себя волжские воды. У Цимлянска мы проехали мимо виноградников, откуда происходило лучшее по тем временам «советское шампанское». В Волгодонске мы пересекли Дон. Мы уже ехали вдоль реки Сал, одного из восточных (левых) притоков Дона, и тут я заметил, что в устах Дериглазова слово «мы» приобрело новый смысл. Это уже было не «мы» бывших армейцев или студентов всего курса, не коллективные формы участников экспедиции, но другое, казачье «мы». В те годы я знал из чтения, главным образом из романа Толстого «Казаки. Кавказская повесть 1852 года», что казачество культивировало и всячески подчеркивало свою обособленность от русских. Сергей Дериглазов преображался на глазах из моего однокурсника и приятеля, армейца, в существо иной породы и иных представлений о мире. И перемена, которая постепенно проступала в Дериглазове по мере того, как экспедиционный караван углублялся в исторические земли казаков, задела во мне какую-то струну и разбередила мое собственное ощущение другости. За окнами автобуса мелькали бывшие казачьи станицы, ныне носившие советские названия, а мои мысли загадочным образом возвращались к еврейским корням, еврейским переживаниям.