Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 49)
От Пролетарска путь наш лежал на Северо-Западный Кавказ. Мы пересекли Ставропольский край, который возлегает, словно оплывший купол, в самом центре южной России. К западу от Ставрополья начинался Краснодарский край, обрамленный берегами Азовского и Черного морей. Северо-восточная оконечность Ставрополья примыкает к степям Калмыкии. К востоку от избранного для «зоналки» маршрута, у подножья Кавказских гор, располагался старинные курорты с целебными источниками. Без этих курортов трудно представить русскую классическую литературу, посвященную покорению Кавказа. (Вспомните, к примеру, «Героя нашего времени».) В этих курортных городках, в особенности в Пятигорске, светская жизнь вращалась вокруг минеральных вод. Гражданское население приезжало на воды отдохнуть и поправить здоровье. Офицеры залечивали раны после боевых действий на Кавказе, продолжавшихся с 1820 по 1860-е годы. В те времена за южным и юго-восточным рубежами Ставрополья пролегали границы еще не покоренного Северного Кавказа, населенного преимущественно мусульманами. Теперь по бывшей «линии» проходила северо-западная граница, отделявшая Россию от автономных регионы Северного Кавказа: Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарии, Северной Осетии, Чечено-Ингушетии и Дагестана. На колонизацию Северного Кавказа Российской империи потребовалось более полувека. Еще полвека Советская империя потратила на то, чтобы подавить отпор местного населения. Но полного покорения Кавказа так и не произошло, и очаги сопротивления теплились и в 1970-е-80-е годы, особенно в Чечне.
Среди моих однокурсников был Ахмед, свирепый чеченец с угольно-черной бородой и сталистыми глазами. Он даже не пытался правильно говорить по-русски, вел себя с подчеркнутым презрением к большинству окружавших его россиян. У меня ушло года два на то, чтобы найти с ним общий язык, и в буквальном, и в переносном смысле. Уже в экспедиции, после того, как несколько стычек едва ли не закончились дракой, Ахмед наконец-то признал во если не такого чужака среди русских, каким был он сам, то все-таки товарища по чужести. Мы не то чтобы подружились, но рубеж доверия был преодолен, и теперь мы подолгу беседовали о его родном ауле, семье и роде, а кроме того об Израиле. В Израиле жили выходцы с Кавказа, не только горские евреи, но и черкесы, и Ахмед восхищался военной мощью Израиля. Во время пребывания на Кавказе Ахмед, пусть и со стиснутыми зубами, пусть и неохотно, но все-таки был моим гидом, рассказывал о местных языках, народах, обычаях. Традиционное кавказское гостеприимство, которое полагалось проявлять по отношению к отдельным, пусть и незваным гостям, боролось в душе Ахмеда с присущим почти всем жителям Северного Кавказа внутренним протестом против русского господства и хозяйничанья.
Для меня во время кавказской недели постоянным фоном оставалась русская классическая литература. Персонажи, отмеченные особым вниманием автора, отправлялись на Северный Кавказ, надеясь переломить привычный ход своей жизни. Ровно через десять лет после летней экспедиции 1986 года я наконец-то вернулся к тексту «Казаков» Толстого, готовясь к чтению этого романа в английском переводе – со своими студентами в Бостонском Колледже, где я преподаю и по сей день. Вот тогда-то я в полной мере оценил, с какой же невероятной глубиной и выпуклостью Толстой изобразил отъезд из России и приближение к Кавказу. Его герой Оленин, богатый москвич, баловень судьбы, отправляется в Ставрополь примерно тем же маршрутом, каким следовала наша экспедиция. О душевном состоянии своего персонажа Толстой пишет следующее: «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе». Позднее Толстой передает свежие впечатления Оленина: «Вдруг он увидал, шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту, чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба». Перечитывая эти строки, я вспоминаю свое собственное путешествие на Кавказ, восторг и изумление, которые завладели мной, когда мне открылись очертания гор в снежных бурках.
В дневнике о пути к предгорьям Кавказа я писал очень бегло, и, судя по всему, заметки эти должны были послужить набросками к будущим стихам:
29 июня, лежа под алычовым деревом, я набросал нерифмованное стихотворение «Утро под Ставрополем», которое потом вошло в мой первый сборник стихов. Пышная растительность и богатый южный пейзаж одновременно и возбуждали все притупленные чувства горожанина, и наводили на мысли об том, что недостижимо в урбанической московской жизни:
Когда я перечитываю концовку, у меня возникает ощущение сюрреалистического сдвига, что, наверное, неудивительно; строки сами «автоматически» слетали с пера и рвались на свободу:
Эти стихи теперь напоминают мне картины Анри Руссо, чьи полотна я впервые увидел в детстве, когда отец водил меня по Пушкинскому музею.
На второй день путешествия из Пролетарск в Теберду нашим глазам предстал Северный Кавказ:
К полудню 29 июня мы добрались до города Теберды в Карачаевской (южной) части Карачаево-Черкесской автономной области. В Теберду паломничали советские любители горнолыжного спора. Это был перевалочный пункт, откуда лыжники и скалолазы отправлялись дальше на юг, на Домбай. По плану нам предстояло провести в окрестностях Теберды целую неделю. Наши наставники твердили, что Кавказ очень похож на Альпы, твердили страстно и восторженно, хотя никто из них, даже геоботаник Баландин, в Альпах не бывал. Неделя на Кавказе была задумана как кульминация всей экспедиции. Предстояло убедиться, как изменения климата порождают высотные пояса (зоны) со своей характерной экологией. Помимо природного разнообразия, неделя в Карачаево-Черкессии сулила мне еще и возможность понаблюдать изнутри наследие сталинской национальной политики.
Карачаевцы – народ тюрского происхождения. С ближайшими соседями, балкарами, их роднит не только язык, карачаево-балкарский, но и общий национальный символ, гора Эльбрус. После вторжения Тамерлана (Тимура) на Кавказ большая часть карачаевцев стала мусульманами-суннитами. В 1828 году исторические карачаевские земли были аннексированы Российской империей, но карачаевцы продолжали сопротивляться завоевателям до 1860-х годов. В Теберде мне довелось беседовать с карачаевцами-долгожителями. В те годы некоторые из моих собеседников ясно помнили, как в 1920-е годы большевики объединили карачаевские земли с землями северных соседей карачаевцев, черкесов. В отличие от тюрков-карачаевцев, черкесы (адыги) входят в северо-западную кавказскую семью, говорят на кабардинско-черкесском языке. Черкесы и карачаевцы не были родственными и близкими народами ни с этнической, ни с языковой точки зрения.
На протяжении всех лет советской власти эти края не раз меняли свой статус и название – Карачаево-Черкесская автономная область, потом Карачаевская автономная область и Черкесский национальный округ/национальная область, потом упраздненная Карачаевская область, потом опять Карачаево-Черкессия. Когда я побывал в Карачаево-Черкессии в 1986 году, около 40% населения автономной области составляли (этнические) русские, 30% (около 120 000 человек) – карачаевцы, и только 10% – черкесы. В сельской местности русских почти не было, а карачаевцы и черкесы преобладали. Жили в области и представители других национальностей – абазины, ногайцы, осетины. Приезжий в Карачаево-Черкессию довольно быстро осознавал, что подобные насильственные объединения этнически неродственных групп были советской разновидностью колониального усмирения и контроля над вольнолюбивыми кавказцами. Лишь некоторые из моих собеседников в Теберде, главным образом старики, соглашались говорить о национальной трагедии карачаевцев. К концу августа 1942 году Карачаево-Черкессия наряду со значительной частью Северного Кавказа была оккупирована нацистскими (и румынскими) войсками. Нацисты стремились захватить весь Кавказ, рвались к закавказским нефтяным месторождениям. Осенью 1943 году, после того, как оккупанты отступили с Кавказа, карачаевцев коллективно обвинили в пособничестве врагу (коллаборационизме). (В 1930-40-е годы сталинский режим применял жестокий и бессмысленный метод «наказания народов» и тотальной депортации по отношению к корейцам Дальнего Востока, карачаевцам, немцам Поволжья, чеченцам и ингушам, крымским татарам, калмыкам и другим национальным и этнотерриториальным группам). Пока многие карачаевцы призывного возраста сражались на фронте, оставшееся гражданское население – а это были по большей части старики, женщины и дети, – было подвергнуто депортации в Казахстан и Киргизстан. Примерно треть от 70 000 высланных умерла в течение первых двух лет изгнания. Это был самый настоящий геноцид. Сталинский план тотальной депортации выполнялся аппаратом государственной безопасности, которым в те годы руководил Лаврентий Берия, выходец из Грузии, как и сам Сталин. Южная часть карачаевских земель отошла к Грузии, а большая часть упраздненной области «большой брат» передал Ставропольскому краю, на время завершив цикл многолетней колонизации. Только в 1957 году, во время хрущевской «оттепели», с карачаевцев (и других высланных народов Кавказа) были сняты ограничения, и они начали постепенно стекаться обратно на родину. Эту историю я восстанавливал послойно, не по книгам, но по разговорам с жертвами репрессий. Лагерем мы встали 29 июня, но улизнуть мне удалось только два дня спустя. Я бродил по пыльным улочкам Теберды, задаваясь вопросом: Как здесь еще сохраняется подобие человеческой жизни? Как этот безумный плод большевистских экспериментов над кавказскими народами уцелел после сталинских репрессий, за которыми следовали десятилетия статус-кво: