Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 50)
Мы стояли лагерем на широкой поляне посредине леса. Рядом бурлила горная речка. Мы привязывали грязные вещи к веревке и спускали ее в стремнину, по принципу стиральной машины. От окраины Теберды до лагеря надо было подниматься километра три по крутой и узкой дороге, сквозь густой лес. Здесь попадались старинные буки и дубы, исполинские ели и сосны. Климатические пояса менялись на глазах. Помню, наш преподаватель геоботаники несколько раз повторял, что хвойные породы здесь достигают почти 70 метров в высоту – европейский рекорд. Европейский? Мы были на Кавказе, на рубеже, разделяющем Европу и Азию.
Здешние леса славились богатой фауной. Водились медведи и туры. Я подробно записал содержание разговора с лесничим, который пришел к нам в лагерь, чтобы оштрафовать экспедицию за ущерб, причиненный горной дороге и поляне:
То ли причиной тому был чистый горный воздух, то ли избыток впечатлений, но я отчетливо помню, что обходился четырьмя-пятью часами сна. На стоянке в Теберде наши вечерние спевки у костра затягивались за полночь. В заколдованном чертоге водопадов, замшелых валунов и вековых пихт вспыхивали и гасли летние романы.
6 июля мы поднялись раньше обычного, чтобы начать поход на ледник. Едва позади осталась верхняя граница леса, как вокруг повсюду заполыхали рододендроны. Цветущие кустарники окружали луговые пространства, которые пока еще больше напоминали цветущие степи, чем альпийские луга, которые мне только предстояло увидеть впервые в жизни. Подъем становился все круче, и мы двигались единой сцепкой. Из-под ног сыпались камни. Альпинистского снаряжения у нас не было, обуви с «кошками» тоже. «Осторожнее, ребята, с горами надо быть на „вы“», – взывал в гортанный громкоговоритель директор Богатырев, но мы уже не прислушивались к его словам. Увенчанные снегом горные пики притягивали взгляд пришельца. Я впервые испытал то чувство, какое, должно быть, испытывают безудержные альпинисты во время восхождения. Какое-то невероятное освобождение от всего, и вместе с тем обостренное ощущение опасности.
Мы подошли к горной речке, торившей путь в скальной породе. Берега речки поросли ярко-желтыми цветами на оливковых стеблях. Переходили вброд, переступая с камня на камень, перебирая руками самодельные перила, наспех сплетенные из веревок с узлами. Концы веревки держали по двое самых крепких парней, стоя на противоположных берегах. Вскоре после перехода через речку мы миновали ледниковое озеро, еще не оттаявшее с одного края. Вода была насыщенного аквамаринового цвета, и озеро казалось искусственным, словно бассейн. Мы устроили короткий привал на плоском высокогорье, поросшем желтыми курчавыми цветы. Геоботаник объяснил, что это девясил, растение со множеством лекарственных свойств, и мы набрали пучок цветов, чтобы засушить впрок и пополнить экспедиционную аптечку народных средств. Перед последним рывком к вершине сделали еще один привал. Помню, как мы переговаривались о «запретной зоне» и «пограничных патрулях», как слова жгли губы. Кто завел этот странный разговор? Какая еще запретная зона и какой патруль? За главным Кавказским хребтом лежала не «чужая» Турция, а «наша» Грузия, советская республика. Какие перевалы охраняли патрули? Как можно было ускользнуть, как перейти через перевалы и горные вершины? А если и удастся чудом пробраться на другую сторону – то ведь попросту окажешься в Абхазии, то есть в части Грузии. Тем не менее, бывшие армейцы, в том числе мои приятели Дериглазов и Чумаченко, таинственно кивали и перемигивались, не отрицая, но и не подтверждая слов о патрулях и перебежчиках. А чеченец Ахмед, уроженец Кавказа, только теребил бороду и ухмылялся, ухмылялся.
Наконец мы достигли ледника, устроили там веселое сражение в снежки, после чего поднялись на маленькое плато, откуда открывалось ущелье и Клухорский перевал. Всюду, куда ни глянь, гуще обычного теснились на острых горных вершинах плотные облака. Мы сняли с плеч рюкзаки и стояли, вертя головой, впивая в себя пейзаж, и утомленно потягивались. Перед спуском наш руководитель Лев Богатырев предложил минуту молчания в память об альпинистах, погибших на Кавказе…
Я пишу эти строки 22 августа 2008 года. Больше двадцати двух лет прошло со времени путешествия по Северному Кавказу. Последние две недели, начиная с 8 августа 2008 года, когда началась эскалация российско-грузинского конфликта в Северной Осетии и Абхазии, я почти не мог работать. Казалось, что сама история удерживала мою руку. Я пытался восстановить в памяти кавказскую часть летней «зоналки» 1986 года, а в это самое время вторжение российских войск в Грузию набирало обороты. Последние две недели я каждое утро жадно проглатывал газетные материалы о конфликте в Южной Осетии. Российские бронетранспортеры двигались по грузинской земле, российские катера занимали черноморские порты Грузии. Я смотрел вечерние новости и вспоминал, как двадцать с лишним лет назад стоял на границах истерзанной, насильственно перекроенной политической карты Северного Кавказа. На меня волнами накатывались тоска и отчаяние. Мне почему-то совершенно не хотелось осуждать безрассудность и оппортунизм Михаила Саакашвили, президента Грузии. Саакашвили моложе меня всего на несколько месяцев; его тбилисская юность прошла параллельно моей московской юности. Мы из одного и того же, последнего советского поколения. И у Саакашвили, и у меня отец – врач; его мать – историк, моя – филолог. В советские времена такие семьи назывались «интеллигентными». Теперь, летом 2008 года, российские средства массовой информации наперебой бесчестили Саакашвили. Клеймили его журналисты, которые приходятся мне и ему ровесниками. Вместо того, чтобы сваливать на Саакашвили ошибки и заблуждения последнего советского поколения, я вспоминал о своих однокурсниках по МГУ, которые происходили с Кавказа. В нашей группе были армянин, два азербайджанца, чеченец и лакец. После восхождения мы все стояли на высокогорном плато, наслаждаясь передышкой. Девочки и мальчики со всех концов СССР, мы молча созерцали горы Кавказа. Я вглядывался в дымчатую даль и вспоминал, как в детстве побывал в Грузии…
Это было в мае-июне 1977. Моего отца пригласили на месяц в Тбилиси в Тбилисский институт вакцин и сывороток (бывший Институт Бактериофага) для проведения совместных исследований. Отец договорился в школе, меня отпустили на три недели раньше, и мы полетели в Грузию. Жили мы в новой высотной гостинице «Аджария». Первую половину дня отец проводил в институте. Он работал над экспериментами с группой грузинских коллег и одновременно собирал материалы для книги о Феликсе д’Эрелле, великом франко-канадском микробиологе, открывателе бактериофагов (вирусов, способные уничтожать бактериальные клетки и используемых в лечении инфекционных заболеваний). Отец работал с грузинскими коллегами, а я катался по двору институтского вивария на ослике по имени Жак. Кроме того, у отца были в Тбилиси дела, связанные с переводами грузинских поэтов и публикациями в журнале «Литературная Грузия», и он таскал меня с собой на литературные встречи. Больше всего мне запомнился разговор в кабинете грузинского поэта и функционера Карло Каладзе, кутаиссца, считавшегося одним из отцов грузинской пролетарской поэзии. Отец прочитал только что написанное лирическое стихотворение «Темные лики грузинских красавиц/ <…> / Светлые пряди любимой моей». Каладзе прослезился, прямо как государь император в легендах поручика Шервинского в «Днях Турбиных», и сказал: «Оставь текст, дорогой, я переведу».
Но более всего остального во время тбилисской командировки «77 года отец был одержим историей Феликса д’Эрреля. Д’Эррель дважды приезжал в Тбилиси, в 1933—34 и в 1934—1935. Отец рассказывал мне о сборе материалов и свидетельств, о разговорах с очевидцами работы д’Эрреля в Советской Грузии. Вместе со своим любимым учеником Георгием Элиавой, с которым он сблизился в 1920-е годы в Институте Пастера в Париже, д'Эррель основал в Тбилиси первый в мире Институт Бактериофага. Д’Эрелль, либерал-идеалист, в 1935 году вернулся в Париж и серьезно обдумывал, переезд в СССР на постоянное жительство. В 1937 году его последователь Элиава был арестован и расстрелян по указанию Берии, будущего главы аппарата советской тайной полиции. Д’Эрелль в Советский Союз больше не вернулся. Эта история страшно увлекла моего отца и с медицинской, и с литературной точки зрения. Он задумал книгу о д’Эрелле в Грузии под рабочим названием «Французский коттедж». Книгу хотело опубликовать тбилисское издательство «Мерани», но потом испугалось, и она вышла уже в Америке, после эмиграции. Собирая уникальные, в то время неопубликованные материалы по истории советской науки в сталинские годы, отец опрашивал свидетелей, уцелевших после репрессий против грузинской интеллигенции. Мне тогда было почти десять и я был впечатлительным еврейским мальчиком. Я много общался с грузинскими коллегами отца, бывал на банкетах и празднествах, которые радушные тбилисские хозяева устраивали в честь «дорогого московского профессора». Нас с отцом много возили по стране. Мы побывали в Алазанской долине, родине древнего грузинского виноделия, видели собор Алаверди. Грузины славятся своим щедрым гостеприимством, княжескими пирами и искусством произнесение тостов. В разговорах грузинских интеллигентов нередко всплывала тема Сталина и его наследия. Помню, я быстро подметил, что почти все поголовно до сих пор восторгаются Сталиным, невзирая на его зверские преступления, а вот Берию, который тоже был грузином (мегрелом), осуждают, ненавидят и винят во всех бедах, обрушившихся на Грузию в сталинскую эпоху.