Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 51)

В 1977 году, во время поездки в Грузию, отец был на самом пике своей советской карьеры, и научной, и литературной. Защитивший докторскую старший научный сотрудник академического института; член Союза писателей… Но мои родители уже не могли отринуть мысли об эмиграции, ясно понимая, что из-за своего еврейства в советской жизни им не суждено пробить пресловутый «стеклянный потолок». В Грузии сразу бросалось в глаза почти что полное отсутствие наследия антисемитизма, и особенно по контрасту с преследованиями евреев в России и Украине. Ашкеназскому еврею, выросшему в России, жизненный опыт грузинских евреев казался чем-то невообразимым. Евреи живут в Грузии более двух с половиной тысяч лет, возможно, со времен Вавилонского плена и изгнания. Грузинские евреи чувствовали себя такими же полноправными жителями Грузии, как сами грузины. Мы, ашкеназские евреи, не могли похвастаться таким глубинным сознанием укорененности в Восточной Европе, и менее всего – в России. И, конечно, с точки зрения так называемого «уличного» или «зоологического» антисемитизма, уловить фенотипические различия между лицами грузинских евреев и самих этнических грузин было крайне трудно. Теперь мне кажется, что я влюбился в Грузию не только благодаря бескрайнему гостеприимству и радушию хозяев, но и из-за того самого ощущения еврейской укорененности в Грузии, где еврей не чувствовал себя пришельцем и чужаком. После поездки в Грузию я стал, наверное, единственным на всю школу болельщиком-фанатом тбилисского «Динамо» – тогда как остальные болели за московские футбольные команды, за «ЦСКА», «Спартак», реже московское «Динамо», в крайнем случае за «Динамо» Киев… А я десятилетним знал на память имена и фамилии грузинских футболистов: Тенгиз Сулаквелидзе, Рамаз Шенгелия, Давид Кипиани. А через несколько лет, уже семиклассником я ликовал, когда тбилисское «Динамо» первым из советских команд взяло Кубок обладателей кубков.

23 августа 2008 года, когда я печатаю эти неуверенные строки на экране лэптопа, в Грузии начинает действовать хрупкое перемирие. У нас субботнее утро, я сейчас у родителей дома в Бруклайне, ближнем предместье Бостона. Мы с родителями и женой все время обсуждаем грузинские события. Колонна российских танков отходит в Северную Осетию, но ленты российских подразделений еще остаются и на побережье, и в глубине территории Грузии. В результате конфликта Россия по сути вновь колонизировала Абхазию и Северную Осетию. Я понимаю смятение грузинского народа. Всегда казалось, что православная Грузия ближе к России, чем все кавказские республики. А теперь российские самолеты бомбят грузинские объекты, топят грузинские патрульные катера. Мне, выходцу из России, никак не верится, что Россию «всего лишь» спровоцировали на агрессию. Какая жестокая и банальная шутка. Мучители винят жертву в ее же собственных страданиях.

Итак, я пытаюсь восстановить – по памяти и записям – события поездки в Карачаево-Черкессию, а между тем военный конфликт в Грузии наводит на мысли о двух столетиях большой российской имперской игры на Кавказе. Наследие царской России, наследие захвата и раздела чужих земель… Методы заковывания в общие колониальные колодки людей разного этнического происхождения и разного вероисповедания – при советской власти все это приобрело более масштабные формы. Чтобы еще крепче держать Кавказ в узде, Сталин и его бандитская свора снова и снова перекраивали карту, резали по живому, карали целые нации. Советские вожди, которые сменили Сталина на троне, не смогли восстановить справедливость, даже после того, как карачаевцы, балкарцы, чеченцы, ингуши были реабилитированы и вернулись в родные земли. Межнациональные распри – между ингушами и северными осетинами, между абхазцами и грузинами – тянулись десятилетиями, не находя разрешения. Многочисленные межэтнические конфликты прожигали фанерные декорации и кумачовые транспаранты фальшивой дружбы между братскими советскими республиками, обнажая язвы покорения Кавказа. И все же во время поездки на Северный Кавказ летом 1986 году я и помыслить не мог, что пройдет всего несколько лет, и Кавказ заполыхает новым пламенем раздора, что в Чечне, Абхазии, Южной Осетии начнется война. Даже в кошмарном сне мне не приснилось бы, что в 2008 году Россия устроит мясорубку в Грузии, и не просто так, а под предлогом защиты Южной Осетии. Однако я заметил, что на грузинский народ часто возлагают вину за все бедствия, которые народы Северного Кавказа претерпели в сталинскую эпоху. Как раз об этом рассказывается в дневниковой записи, сделанной мной за день до отъезда из Теберды:

7 июля 1986. Старик-карачаевец на остановке в Теберде – кирзачи, черные галифе, черный пиджак, черный картуз, небрит два дня, белые червоточинки на каштановом лице, очень жесткие почти моржовые усы тоже седые, морщины расходятся, как лучи электрического поля (линии напряженности) от заряда. Глаза лукавые, хитрые, даже со злынкой, молодые. Палка в руке. Разговор с ногайцем: тов. Иосиф Виссарионович Сталин заселил Карачаево-Черкесию грузинами на 40%, и карачаевцев вывозил в Ташкент, Душанбе, Фрунзе и т. д. А еще был Лаврентий Павлович Берия – о, это был самый хитрый мегрел на свете, и правильно, что его расстреляли. После каждого слова, нарочито кряхтя, посмеивался, нарочито громко говорил по-русски, обращался к попутчикам, к пустоте.

8 июня мы покинули Северный Кавказ. Нас ждал отдых, передышка на Черном море. Если бы не автобусы и грузовики и весь экспедиционный скарб, можно было бы двинуться напрямую через перевал, пересечь Большой Кавказский, а потом спуститься к морю, а там уже – вдоль береговой линии по Абхазскому побережью мимо Сочи. Но пришлось пилить в обход, сначала на север мимо Ставрополя, потом на северо-восток, а потом на юго-запад через весь Краснодарский край. В некотором смысле отъезд с Кавказа принес облегчение, как бывает, когда мы оставляем позади чужое горе, чужие переживания. Именно в таком настроении я пребывал в день отъезда:

8 июля 1986. Выезд из Теберды. Мемориал защитникам перевалов Кавказа. Первый экспонат – газета с выступлением <Сталина> по радио от 3 июля <1941> и фотография крупным планом на полстраницы. Экскурсовод – грузинка: «Речь товарища Сталина». … Город Армавир. Рынок. Вишня, нанизанная на палку. Пестрые националы. Ледяной абрикосовый сок. Армянин-буфетчик с вялыми глазами. Цыплята на вынос в прокуренной столовой. Жизнь идет. Продают абрикосы. … Ночевка в 70 км. от Кропоткина на поле со свежей стерней. Абрикосовые деревья. Нектар-абрикос. Зарево над полем. Поле подсолнухов и кукурузы. Войти в подсолнуховое поле. Тропический лес…

Выбранный нами маршрут из Карачаево-Черкессии пролегал через западную оконечность Ставропольского края, через Армавир до самого Кропоткина, на подъездах к которому мы пересекли реку Кубань. Кропоткин назван в честь главного теоретика анархо-коммунизма, князя Петра Кропоткина. К середине второго дня пути уже чувствовалась близость моря:

9 июля 1986. Города Ново-Кубанск, Кропоткин (весь в пыли), станица Тбилисская, Тбилисский район – ха-ха-ха. Усть-Лабинск. Остановка. Магазин. Базар. Пирожки с вишней по 15 копеек. … Дыни у дороги за Краснодаром – тетка дала. Кубанское <Краснодарское> море. Город Теучежск. Горячий Ключ.

После старинного курорта Горячий Ключ мы спустились на побережье и еще час ехали по прибрежному шоссе до окрестностей Пшады, городка километрах в тридцати к юго-востоку от Геленджика. За всю неделю, проведенную на Черном море, я не внес в полевой дневник ни одной записи. Тому было несколько причин. Хотя мы все еще придерживались обычного распорядка с лекциями и полевыми работами, после тягот путешествия стоянка у моря считалась заслуженным отдыхом, и я со всеми вместе тоже отдыхал – дневник не вел, набросками к стихам не занимался. Кроме того, черноморская неделя стала кульминацией моего летнего (анти)романа с неуловимой однокурсницей, которую я назову Анастасией. Мы оба знали, что с самого начала наш роман обречен; общее будущее в Москве было немыслимо. Анастасия происходила из московской семьи потомственных дипломатов. Я догадывался (она не отличалась словоохотливостью), что часть детства моя пассия провела в Восточной Германии. Как-то она вскользь упомянула, что вместе с родителями бывала на нудистском пляже где-то на побережье Балтийского моря. Анастасия не докучала мне расспросами, но, похоже, ей было известно, что я из семьи отказников. Она была умна, изобретательна и, как говорят в Америке, open-minded («без предубеждений»). Стройная и длинноногая блондинка, высокая, с мальчиковой короткой стрижкой, Анастасия была похожа на скандинавку. Она носила летние туалеты с открытой спиной и плечами и считала бюстгальтеры никчемным изобретением. Как многие представители золотой молодежи, с которыми мне довелось общаться, Анастасия относилась к советской системе с сардоническим презрением. Каким ветром ее занесло на факультет почвоведения? Походно-кочевую жизнь в «зоналке» она терпеть не могла – грязь, неустроенность, невозможность побыть одной, – и неизменно держалась так, будто ее гнали по тракту как каторжанку. К ужину она надевала длинные платья и с ужасом вглядывалась в ржавчину тушенки и гороховую баланду. Похоже, за все два месяца наших странствий Анастасия была собой только тогда, когда нежилась на солнышке и курила. Иногда, улизнув со стоянки, я разделял ее одиночество – где-нибудь в цветущей степи или в горном лесу, а позже – на безлюдном галечном пляже. Как-то раз, после изнурительного подъема на ледник, мы рискнули заняться любовью у нее в палатке, но тут одна из соседок Анастасии, дочь московского кинорежиссера-мультипликатора, проснулась и вскрикнула: «Кто тут?» Пока она шарила в темноте, пытаясь достать фонарик, я напоследок поцеловал Анастасию и выскользнул из палатки. Мы оба знали, что тайный роман все равно закончится вместе с экспедицией. Эта придавало нашему приключению особую остроту, особенно в последние две недели, когда мы будто балансировали на острие советского времени.