Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 46)
Осталась позади лесостепь, лиственные рощи и заливные луга. Мы въехали в Курскую область, где начиналась настоящая северная (луговая) степь. Когда-то здесь пролегали южные и юго-западные оконечности Московии. Эти места были одновременно и границей, и кордоном. Здесь, среди луговых просторов, деревья группируются вокруг озер и по берегам рек, там, где от природы больше влаги. В европейской части России полосы луговых степей тянутся от Курской области, где мы провели три дня в экспедиции, на юг и юго-восток и восток, до самого Черного и Каспийского моря и вплоть до Казахстана. Типы степей меняются в зависимости от широты и климата, так что на протяжении путешествия мы наблюдали русскую степь во всем ее разнообразии – от пышных луговых степей в окрестностях Курска и до опустыненных степей около Пролетарска, уже неподалеку от границы с Калмыкией. Само слово «степь» навевало ассоциации со свободой, с настежь открытыми пространствами и красотой нетронутой природы.
Вечером 13 июня мы раскинули лагерь неподалеку от Курска. Отсюда было каких-нибудь десять минут ходьбы до Центрально-Черноземного заповедника, который мы называли «Курским заповедником», а местное население – просто «заповедником». Это было одно из немногих мест, где все еще сохранились девственные степи, не знавшие плуга. Глубина пахотного слоя почвы там достигала метра; настоящая сокровищница плодородия по сравнению со скудными землями северных (бореальных) лесов, где началось наше путешествие – и где пахотный слой едва ли достигал десяти сантиметров. В заповеднике произрастали редчайшие виды растений. По степи бродили волки и лисы, как в стародавние времена, когда на этих землях паслись зубры, истребленные только к концу 17-го века. Издалека девственная степь напоминала лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных кусочков, по преимуществу желтых и голубых. Взгляд останавливали так называемые «блюдца», то есть плоские круги-прогалины, разделенные бугристой землей. В первый же вечер на Курской стоянке, когда заканчивалась разгрузка скарба и установка палаток, я улизнул из лагеря, добежал до ограды заповедника и остановился, как зачарованный, вглядываясь в цветущую степь. На следующее утро я записал свои впечатления:
Всю первую половину экспедиции, пока в конце июня мы не достигли Северо-Западного Кавказа, мы продвигались на юг слишком быстро, нигде подолгу не останавливаясь. Я бы с радостью задержался в окрестностях Курска, и не только из-за великолепия целинных степей, но и из-за чудесного климата. Днем стояла сухая жара, а по ночам степной ветер приносил прохладу и покой. Целый день был отведен на работу в черте заповедника; мы ходили по степи, наблюдали, записывали. На второй день, на утренней линейке, руководитель экспедиции Богатырев пропел-объявил: «Сегодня – в город». И добавил: «Удовлетворить, так сказать, некоторые потребности тела». И в самом деле, с самого отъезда из Москвы мы не были в бане. Пару раз мы купались в озерцах и речках, попадавшихся по дороге. В нашем лагере устанавливались переносные «дачные» рукомойники, у которых все публично умывались и чистили зубы. Мужчины могли хотя бы ополоснуться до пояса, а вот женщинам в походных условиях приходилось гораздо труднее. Они сговаривались и группками по двое-трое уходили в ближайший лес или куда-нибудь за близлежащий пригорок, захватив с собой ведра с водой и алюминиевые кружки. Не помню, чтобы кто-нибудь в экспедиции страдал от окружающих телесных запахов; большую часть времени все поголовно ходили пыльные и пропотевшие. И вот мы отправляемся на полдня в Курск, с заездом в городские бани. Какая невероятная удача!
Губернский город Курск я связывал прежде всего с крупнейшей танковой баталией Второй Мировой войны. Каждый советский школьник в те годы «проходил» Курскую битву на уроках истории и помнил, что здесь под Курском летом 1943 года советские войска преломили хребет нацистам. Кроме того, я смутно припоминал, что куряне гордились своей магнитной аномалией, огромными, даже по мировым масштабам, залежами железной руды. Когда мы приблизились к городу, глазам моим открылся волшебный вид. Курск лежал перед нами на плоскогорье, и его купола, колокольни и шпили утопали в яркой зелени. Много лет спустя я испытал нечто подобное, приближаясь к Лукке, когда мы с женой приехали туда поездом из Генуи и шли пешком от вокзала к старым городским стенам.
В Курске мы прежде всего ринулись в благословенную городскую баню; там мы яростно отмывались от трехнедельной пыли и грязи и, невзирая на жаркий день, изо всех сил стегали друг друга вениками в парилке. Очень может быть, что Курск так приглянулся мне оттого, что в тогдашнем состоянии, да еще и после двух часов в бане и пары кружек пива в раздевалке даже самый унылый городской пейзаж с ветхим облупившимся бараком, золотушной плакучей ивой и замусоренной улочкой показался бы мне живописными. А здесь был действительно красивый город. Помню, как после бани мы ходили по старому центру города в поисках ресторана. На улицах продавали ярко-желтый лимонный лед. Мы осмотрели великолепный городской собор. Интеллигентного вида прохожий с черным портфелем под мышкой замедлил возле нас шаг и сказал: «Да уж, наш собор – красавец. Стиль барокко. Строил не кто-нибудь, а сам Растрелли».[6] Правда, чтобы не портить впечатление от старого Курска, приходилось отводить глаза от местных монструозностей в стиле сталинского ампира, а также стараться не смотреть на горизонт, утыканный многоквартирными домами застройки 60-х—70-х годов.
Во времена моей советской юности человек родом из города областного значения, даже такого замечательного, как Курск, был по умолчанию обречен на участь провинциала. Не в географическом, но в культурном смысле. Мы бродили по центру Курска вчетвером. Среди тогдашних моих спутников были Дмитрий Ладонин, москвич, профессорский сын, и Ваня Говорухин, волжанин, мой лучший друг на протяжении экспедиции. Третьим был Леня Чумаченко, морячок из Херсона, весельчак, считавший себя большим гурманом и покорителем женских сердец. Выходцы из московских интеллигентных семей, мы с Ладониным оба с любопытством приглядывались к недооцененной культуре русской провинции. Говорухин был родом из райцентра в (тогда еще) Горьковской области, и для него Курск был крупным городом и внушал почтение своими ВУЗами, филармонией, музеями. А Леня Чумаченко был озадачен только одним – как бы найти подходящий ресторан и «потереться локтями с Европой», как он выразился. Леня ласково расспросил прохожих и вскоре уже вел нас к старой городской гостинице с пустым залом ресторана. Ваня Говорухин стеснительно заглянул швейцару за спину и наотрез отказался заходить, сославшись на желание осмотреть бывший монастырь. Так что в ресторан мы вошли уже втроем. Ресторанный зал сохранил остатки былой роскоши – дореволюционной, губернской, – но меню было, как и везде, скудно-предсказуемое. Но все-таки у нас приняли заказ на суп-консоме и жареного судака с картошкой, и мы отпраздновали временный возврат в лоно цивилизации и распили бутылочку какого-то «портвишка». Жаль было покидать Курск, и я пообещал себе, что когда-нибудь обязательно вернусь сюда, быть может, не один, чтобы не спеша побродить по разбитым улочкам, утопающим в зелени, и насладиться самым солнечным во всей России лимонным льдом…
Из Курска наш путь лежал в Ворошиловградскую (ныне Луганскую) область Украины. Судя по карте, вместо того, чтобы двинуться из Курска прямо на юг, сначала мы поехали на восток, почти до самого Воронежа. Здесь в 1934—1937 году жил в ссылке Осип Мандельштам и увековечил эти места в «Воронежских тетрадях». Кроме того, здесь родился Андрей Платонов, один из моих самых любимых прозаиков двадцатого века. «В Воронеже останавливаться не будем, некогда», – рявкнул алкаш-шофер автобуса, возглавлявшего колонну экспедиции, и мы только сделали привал на подъездах к Воронежу, в деревушке с мелодичным названием Девица. Дон у Воронежа был застенчивой речушкой, а не тем могучим потоком, каким я его воображал по ассоциациям с донским казачьим войском:
Не доезжая до Воронежа мы повернули на юг и заночевали в песчаной пойме пересохшей реки, берега которой поросли кривыми соснами. Это было в Бобровском районе, и через три с лишним недели наша экспедиция остановится неподалеку отсюда в Хреновом – уже на обратном пути в Москву: