Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 44)

Самый первый лагерь мы разбили на краю поля, которое смыкалось с лесом и болотом. Это было на полпути между деревнями Мышкино и Семеновская, неподалеку от города Чехова, райцентра, некогда называвшегося Лопасней, на юго-западной оконечности Московской области. Весь день лил какой-то невообразимый тропический ливень, и вскоре обнаружилось, что часть наших шатровых брезентовых палаток, рассчитанных человек на десять каждая, протекали под самыми сводами.

К концу подмосковной стоянки нам удалось починить палатки и утрясти режим дня. Подъем полагался в шесть часов, и это означало, что бригаде, дежурившей по лагерю, приходилось вставать в половине пятого утра, раскочегаривать полевую кухню, готовить кашу, кипятить воду для чая, а также варить суп на обед. Припасы наши состояли в основном из круп и гороха, макарон, черного байхового чая (самого низкого советского сорта) и сухофруктов на компот. Все, что только можно, приобреталось на месте – масло, яйца, фрукты, овощи… Пару раз за всю поездку мы даже шиканули и купили свежих кур. Кроме того, везде, где удавалось, мы рыбачили, а также собирали все, что попадалось по дороге, в лесу или заброшенных садах, будь то ягоды, грибы, черемша или дикие сливы. В основном наш рацион строился на манке-пшенке-овсянке и гороховом супе (который незатейливо прозвали «музыкальным»). Еще мы везли с собой подсолнечное масло, сгущенное молоко и скудный запас свиной тушенки. На завтрак и ужин каждой бригаде на дюжину человек выдавали по одной-единственной вожделенного банке подогретой тушенки – жирного соленого мяса, проложенного крошеным лавровым листом и перцом. В итоге каждому доставалось не больше столовой ложки. С таких харчей особенно не разъешься, тем более после физической работы на свежем воздухе, так что нам постоянно хотелось мяса. Преподаватели питались с нами из одного котла. С шоферами полагалось делиться овсянкой и супом, но столовались они отдельно от всей экспедиции, да и располагались чуть поодаль своим станом.

Примерно раз в неделю каждому из студентов выпадало дежурить костровым, то есть караулить и костер и лагерь, бодрствуя всю ночь. В первые же дни экспедиции распределились и постоянные экспедиционные обязанности: кого назначили ставить и разбирать палатки, столы, скамьи, кого – разгружать поклажу с грузовиков и собирать ее перед отъездом, а кому-то еще поручалось обустраивать полевую кухню и общую умывальню с ведрами и рукомойниками. Я отвечал за погрузку и разгрузку всей поклажи – чемоданов, рюкзаков, ящиков с приборами и образцами почв и прочая. Предполагаю, что этим назначением я был обязан мифу о еврейских интендантских талантах, а поскольку я был единственный еврей на всю экспедицию, то должность автоматически досталась мне.

Вот отрывок из моего дневника, где описываются первые впечатления от экспедиции. Костровым и дежурным по лагерю меня назначили на первой же стоянке, потому что очередность распределяли по алфавиту, начиная с самого конца. Первую ночь мы продежурили вдвоем с однокурсницей по имени Лена Шаповалова, и уже на рассвете, сидя у тлеющего костра, я занес в дневник первую запись того лета:

2 июня 1986. Первые петухи в деревне Мышкино. Удивительно, явно общаются петухи, переговариваются. Деревенские дела неведомы. Обжора костер. Печеная картошка – обжигалка губ. И раскричались птицы. А солнце-то где?

Сохранилось еще две записи о подмосковной стоянке:

4 июня 1986. Дорога на ферму. Пустая деревня. Девочки в коротких платьицах одинаковых. Церквушка-церковь. Купола – нормальная бурая маковка и странной формы второй – груша высушенная вверх ногами. Церковь 40-х годов 19 века. Красный кирпич. Хорошо сохранившаяся ограда. Чугун. … В ограде липы толстомясые, в бородавках кожи-коры, морщинах, слоноподобные. При приближении под гору – исчезает, а потом уже появляется собором, храмом. Где приход? Внутри два главных иконостаса… лики и роспись подростков по ликам (Брускин[1] – люди-слова). Терпеть не могу все же дневников опубликованных. Их пишут или для себя, или же заведомо для публикации (Сухотина-Толстая), тогда… Хоры резные. Чердак. Колокольня.

5 июня 1986. День рождения. Были на болоте. Все же природу дикую и тихую люблю. Ятрышник (орхидея) – сиренево-розовый, острый, вроде мордочки стерлядки; вообще болото чем-то сходно с тропическим морем. Странно??? Или я другой, но какое-то отчуждение с этими жлобами и даже не служившими. Может действительно – интеллигентский барьер? Что барьер? Не refuse[2] ведь? … Тяжело это, хотя не гнетуще. Это – дымовая завеса.

Утром 7 июня мы оставили позади первую нашу стоянку, а заодно и пределы Московской области. Еще и недели не прошло со времени отъезда из Москвы, а у меня было ощущение, будто я странствую уже целую вечность. Мы отъехали всего на каких-нибудь сто пятьдесят километров к югу от Москвы, переместившись из зоны хвойно-широколиственных лесов в зону широколиственных лесов, но казалось, что от привычной городской жизни нас отделяли сотни километров. Кроме заброшенных и разрушенных церквей, мало что в окружающем сельском пейзаже носило отпечатки советского времени. Мимо нас за окнами автобуса, забрызганными июньской грязью, проносились городки и деревеньки, казалось, неподвластные ходу истории.

Мы миновали Тулу и двинулись к следующей большой стоянке в знаменитых Тульских засеках. Мы разбили лагерь в юго-западной оконечности Тульской области, в Щёкинском районе. Следующая запись в дневнике относится именно к первому утру в Тульских засеках:

7 июня 1986. После Тулы река Упа – метров 8 шириной – обмелела. Мрачная Тула блеснула на горизонте заводскими трубами (военные заводы). Воспоминания о детстве – Ясная Поляна – тот же мрачный образ Тулы. Природа на глазах теплеет, и нет елок больше. Береза – Betula pendula. Городок Крапивна. Утром колокол в церкви пробует голос («Анафема» Куприна[3]). Березовая аллея. … Река Упа – пороги и ключи.

Полосы Тульских засек появились еще в 15—17 веках и были задуманы как оборонительная линия на южных границах Московии. Высокие деревья, в особенности европейские дубы, валили так, чтобы ствол не отделялся от пня. Получались обширные заградительные полосы, почти не преодолимые для конницы. Во времена Петра Первого строевой лес с Тульских засек считался особо ценной древесиной. К девятнадцатому веку засеки были превращены в заповедник. Здесь чередовались участки дубов, лип и ясеней. Не лес, а мечта натуралиста. Мы провели здесь три упоительных дня, и каждый день совершали пешие вылазки в лесные массивы, прекраснее которых я никогда не встречал. Мы копали разрезы, брали образцы почв, наблюдали изменения растительности. Лагерем мы встали в заброшенном яблоневом саду, и это был сущий рай по сравнению с предыдущей стоянкой на краю болота, среди свирепых комаров и промозглой сырости. В Тульских засеках было сухо и солнечно, и теплый южный ветер приносил аромат дубовых бочек, на которых настаивалась тишина:

9 июня 1986. Разрез сырых лесных. Земляника. Черемша[4]. Вообще-то изучать и наблюдать ничего неохота. Ужи, полёвки, серая цапля на болоте, жуки и кузнечики. … Яблоневый сад. Утро в яблоневом саду.

Групповых походам в лес я предпочитал беспорядочный поток наблюдений. Для меня узнавание жизни в глубинке перекликалась с теми открытиями, которые я делал, погружаясь в неведомую мне ранее захолустную жизнь. Мы стояли неподалеку от городка с прелестным названием Крапивна. Местное предание гласило: после того, что по этим местам пронеслось татаро-монгольское войско, сея смерть и разрушения, пепелища уничтоженных деревень поросли жгучей крапивой. Когда-то давно Крапивна была важным оборонительным пунктом, с крепостью с немалым гарнизоном, потом – уездным городом, славившимся ткацким делом и разбогатевшими на зерне купцами. Но уже в середине девятнадцатого века Крапивна превратилась в настоящую глухомань, о которой если и вспоминали, то лишь в связи с лесным училищем. Оказавшись в Крапивне я мгновенно окунулся в прошлый век. О советском времени напоминали лишь зияющие пустотой полки в продуктовых магазинах:

10 июня 1986. Город Крапивна. Жаль Гоголя нет – как в «М<ертвых> д<ушах>», лет 150 назад. Пыльная площадь, лабазы, мужики, черно-красные (лица). Пьяные. Женщины упрашивают о чем-то своих мужиков в одинаковых выбившихся рубахах. Купить – сделать – сказать что-то. Ни хрена нет в <продовольственных> магазинах, зато мануфактура полная. Вся архитектура в первозданном виде. Зато три церкви: одна большая, сине-бело-голубая, белокаменная, 18-го века, Никольская, пустой двор, холод, служка спит; в русских городах таких только церкви-то и есть. Бабка целует все иконы и крестится – странно, я, как чужой, из-за угла. Колбасный сыр.

11 июня мы покинули Тульские Засеки и двинулись в юго-западном направлении, держа курс на Орел. Следующим пунктом назначения было Спасское-Лутовиново в Мценском районе Орловской области. В Спасском предполагалось сосредоточиться на экологии лесостепи, а также посетить музей-имение Тургенева. Но, прежде чем проститься с Тульской областью и официально въехать в черноземную полосу, мы дали крюка и навестили Ясную Поляну. Здесь Толстой завещал похоронить себя рядом с барским домом, где он родился и провел почти всю жизнь. Могила ничем не отмечена – ни креста, ни надгробия; в памяти у меня сохранился образ зеленого холмика посреди лужайки на краю оврага, а за холмиком – живая ограда из деревьев. А может быть, позднее воспоминание наложилось на более раннее, когда отец возил меня в Ясную Поляну из Москвы еще семилетним ребенком. В этот раз, стоя над могилой Толстого, я рисовал в голове литературную карту России, которая разворачивается от средней полосы к югу страны. Это была карта бывших барских поместий, дворянской усадебной культуры, породившей Тургенева, Лескова, Бунина и многих других великих русских писателей. Уничтоженная пожарами, перепаханная тракторами революции, изнасилованная культура животрепетала лишь в книгах и в музеях-усадьбах вроде Спасского-Лутовинова, избежавшего общей судьбы только благодаря славе своего прежнего владельца. По крайней мере, мне, девятнадцатилетнему москвичу из семьи отказников, так казалось тогда.