Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 43)

Однако в маршруте «зоналки» была также культурная и историческая логика, и лично для меня именно это придавало нашей экспедиционной практике особый смысл. Ибо мысли мои, когда я копал краснозём и производил замеры, обращались не к железной руде, но к праотцу Адаму. Путешествия из Москвы на юг, мы пересекли черноземную полосу России. «Черноземье», регион плодородных, жирных земель, выглядело на карте как почти что правильный ромб, вершины которого упирались в Орел, Тамбов, Курск и Воронеж. Здесь и житница России, и ее культурная сердцевина. Наш маршрут пролегал через те самые края, где когда-то располагались поместья и усадьбы, давшие России многих ее великих писателей. А уже к югу и юго-востоку от черноземья, там, где когда-то простиралась самая граница Российской империи, я впервые в жизни соприкоснулся с наследием донского, кубанского и терского казачества. А когда мы достигли Северо-Западного Кавказа, я воочию ощутил не только этническое многообразие и языковую пестроту этого края, но и глубокую укорененность ислама. Здесь повсюду чувствовалось, как свежи еще раны покорения Кавказа Российской империей. Годы сталинизма и колониальное советское управление не смогли задушить тот дух свободолюбия, который жители Кавказа всасывают с молоком матери. (Всего через несколько лет, уже в эмиграции, я буду неотрывно следить за началом бурного возмущения в Чечне и кровавыми Чеченскими войнами, а потом уже войной в Грузии.) И уже под конец экспедиции долгожданная передышка на Пшаде, километрах в тридцати от Геленджика, дала мне возможность соприкоснуться с эллинским прошлым этих мест, все еще дышавших древними мифами.

События минувшей осени и зимы, прежде всего преследования моего отца, составляли потаенный фон, неизменно присутствовавший в моем сознании. Но не я один тщился оставить позади тяжкие воспоминания. В июне 1986 года многие мои однокашники – а среди них были тертые калачи, видавшие виды морпеховцы и десантники – старались, но не могли забыть о недавно пережитом. Слишком свежа была память о Чернобыле. Авария на Чернобыльской атомной станции разразилась 26 апреля 1986 года, всего за месяц до нашего отъезда из Москвы. Вокзалы полнились беженцами из Украины и Беларуси, рвавшимися прочь с зараженных территорий. Это было похоже на эвакуацию военного времени. Ходили неотвязные разговоры о Хиросиме и Нагасаки, о тысячах жертв, о беременных женщинах и детях, пораженных лучевой болезнью. Казалось, что у каждого в Москве обязательно был какого-нибудь знакомый, который видел, знает, лично связан с жертвами чернобыльской катастрофы. Паническое ощущение через какое-то время утихло, сменившись неотвязным предчувствием того, что вся эта огромная страна трещит по швам, словно реактор атомной станции.

В этом путешествии за полторы тысячи километров от Москвы я увидел совершенно другую Россию. До лета 1986 года я успел ребенком дважды побывать на Черном море – трехлетним в Крыму и шестилетним в Сочи, и меня возили туда поездом и самолетом. Когда мне было девять лет, отец почти на месяц взял меня с собой в Грузию, и впечатления от этой экзотики долгие годы питали мое детское воображение. А кроме того, мы всегда отдыхали в Прибалтике, главным образом – в Эстонию, в Пярну. Начиная с 1974 года мы ездили в Эстонию каждое лето, сначала поездом, потом уже на нашем «жигуленке», и я в какой-то мере представлял себе пейзаж и колорит тех мест, которые пролегают к северо-западу от Москвы – Калининская (Тверская), Новгородская область, Псковщина и Лениградская область. Несколько раз я бывал Литве и один раз в Минске, где у отца были родственники. Но никогда прежде, ни в детстве, ни в отрочестве, мне не доводилось неспешно, размеренно, внимательно наблюдать каждодневную жизнь провинциальной России. Эти впечатления стали своего рода противоядием тому, как еврейский юноша из большого советского города воспринимал окружавшую его жизнь. Я уже не говорю о самом что ни не есть негативном фоне отказнического бытия. И по сей день именно воспоминания о летней экспедиции 1986 года продолжают питать мои размышления о России. Это был поистине уникальный опыт. Мы неторопливо ехали по дорогам центральной части России в сторону юга и моря, частенько пробираясь окольными дорогами и останавливаясь в деревенской местности. Именно из этой поездки я почерпнул огромное количество конкретных деталей из повседневной жизни России и ее южных окраин.

Во время экспедиции я вел дневник. В 1987 году, уезжая из России, я увез этот дневник с собой в американском рюкзачке небесно-голубого цвета. Таможенник, который осматривал мою ручную кладь, спросил: «А это что у вас за тетрадка?». – «Да так, конспекты по ботанике и почвоведению», – ответил я, а таможенник не стал допытываться. Мне страшно повезло.

И вот со времени эмиграции прошло уже четверть века, а летние впечатления от экспедиции 1986 года жили во мне и ждали, пока я не извлеку их на поверхность и облеку в слова. Однако увиденное в то лето сохранилось не только в виде впечатлений и воспоминаний, но и в форме дневниковых заметок. Эти записи – уцелевшие следы моего советского прошлого. Сейчас, когда я начинаю описывать события «зоналки», цены на бензин в новоанглийских штатах подскочили до четырех долларов за галлон, а когда мы приехали сюда в 1987-м, галлон (почти 4 литра) бензина стоил меньше доллара. Лето в Бостоне выдалось необычайно дождливое, и у нас на огороде огуречная рассада превратилась в подобие тропических лиан. Дневник экспедиции лежит передо мной на столе, соседствуя с фотографиями жены и дочек. Небольшого формата тетрадь, страниц сто в мышино-сером коленкоровом переплете. И в ней единственный дневник, который я вел за все двадцать лет советской жизни.

Во всей книге эта глава – исключение, поскольку лишь здесь я опираюсь на свои собственные уцелевшие записи прошлых лет. Все остальное писалось по памяти, местами с учетом некоторых материалов, сохранившихся в семейном архиве. В дневнике фактические сведения и записи переплетаются с набросками будущих стихов и даже черновиками завершенных текстов. Теперь, перечитывая дневник, я обнаруживаю в нем не только различные фактоиды и подробности, которые вряд ли сумел бы извлечь из памяти. Во многих отношениях я уже не тот, кто вел эти дневниковые записи, а другой человек. Какое же это странное ощущение – извлекать из собственного дневника отдельные характеристики и идеи, перекладывать их на более-менее дословный английский, снабжать комментариями, а потом еще совершать процесс обратного перевода этих комментариев на родной язык. Итак, приступим.

2 июня 1986 года мы выехали с Воробьевых гор и двинулись в путь по Симферопольскому шоссе. Наша «кавказская» команда включала в себя человек пятьдесят студентов, восемь или девять преподавателей, двух шоферов автобусов, которых сопровождали некоторые члены семей, и троих водителей грузовиков. Процессию замыкала военно-полевая кухня, которую тащил на прицепе один из грузовиков. Нас поделили на пять «бригад» во главе с руководителем из состава странствующих преподавателей. Каждой бригаде полагался свой складной обеденный стол, свои доски (из которых составляли скамейки), свои клеенки, мятые алюминиевые миски, кружки, столовые приборы и допотопного вида битые чайники. Учиться бригадам предстояло порознь; у каждой были свои практические занятия, раскопы и научные проекты. Бригады по очереди занимались хозяйственными делами – готовили, следили за костром, дежурили по ночам.

Для водителей грузовиков, троицы лихих шоферюг немногим старше наших собственных армейцев, смысл всей экспедиции заключался в выпивке и разгуле со студентками. Шофером одного из автобусов был отъявленный мизантроп лет сорока пяти, который вел себя так, будто ему доверен не затрапезный горчичный ПАЗик, а атомная подводная лодка. Второй шофер, громадный красномордый пьянчуга лет пятидесяти пяти, вез с собой запуганную жену и внука лет десяти. Каждый вечер он напивался, блевал и отрубался прямо на полу своего несчастного ЛАЗа, служившего нашим домом на колесах во время длинных пробегов, и его бедная жена изо всех сил старалась поддерживать в автобусе относительную чистоту и гигиену. Несмотря на пьянство и вечерние скандалы с поколачиванием старухи, этого «водилу» каждый год нанимали в поездку. Прежде всего потому, что он был непревзойденным знатоком российских дорог, а в трезвом виде еще и феноменально сноровистым добытчиком. Умел он в любой точке, даже в самом захудалом магазинишке в какой-нибудь дыре, найти провиант на все наше «обчество». У нас было некоторое количество сухого провианта и тушенки, но остальные припасы нам приходилось пополнять в местных продовольственных, где на полупустых полках стояли только трехлитровые банки томатного и березового сока и еще, может быть, какая-нибудь чертовня в томатном соусе.

Среди преподавателей было три незамужних женщины, которые по тогдашним советским представлениям считались старыми девами, но по современным американским – были еще молоды и совсем не против закрутить летний романчик. Было с нами поездке двое преподавателей мужского пола, из которых первый корчил из себя брутального бунтаря и якшался только с армейцами, а второй был вежливым, интеллигентным научным сотрудником. Брутальный любил расхаживать по лагерю и раздавать парням и девушкам непрошенные советы по вопросам половой жизни и личной гигиены. Тихий интеллигент взял с собой в поездку сына-школьника и в свободное от занятий время держался особняком. Директором «зоналки» был колоритный персонаж по имени Лев Богатырев. Даровитый ученый-почвовед, Богатырев когда-то мечтал о карьере оперного певца. Но жизнь распорядилась иначе. Теперь ему было уже за сорок, он служил в университете доцентом, а свободное время состоял солистом в хоре Академии бронетанковых войск. Голос у него был богатый, с медовыми нотами, а репертуар самый эклектический, от итальянских арий до советских эстрадных шлягеров. Каждый день, порой по несколько раз в день – на привале, после обеда, после ужина у костра, перед сном – Богатырев устраивал нам концерты, и делал это так, что слушателям было не увернуться. Тиранить он никого не тиранил, и, помимо концертов, больше всего любил массаж на вольном воздухе, которым его охотно баловали наши девушки. Считалось, что в экспедиции царит военная дисциплина: три раза в день на линейку, а хочешь отлучиться из лагеря – получай официальное разрешение у директора. Но на самом деле Богатырев был человеком либеральным по своему внутреннему строю и на строгостях не настаивал. Так что большую часть времени мы жили одновременно как научная экспедиция, как отряд на военных сборах, и как труппа бродячего цирка-шапито.