Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 42)

В статье, тиснутой в «Аргументах и фактах», все было шито белыми нитками. Но очевидно было одно: против моего отца стряпали обвинение, и между этой кампанией в печати и недавними повестками в прокуратуру существовала связь. Койфман утверждал, будто на следующий день после того, как он побывал у «некоего Шраера», у него «появился некто, назвавшийся Юликом Эдельштейном». Эдельштейн начал обучать Койфмана ивриту, а «параллельно – активная идеологическая обработка… Новичком завладела Наталья Хасина <…>, именующая себя ««активисткой борьбы за выезд в Израиль». Наталья и Геннадий Хасины были известными московскими отказниками, которые много лет подвергались преследованиям властей. А вот Юлий Эдельштейн, выдающийся активист отказнического движения и узник Сиона, в 1984 году был арестован по сфабрикованному обвинению в хранении наркотических веществ. Весной 1986 он все еще отбывал трехлетний срок в колонии строгого режима, а освободили его и выпустили в Израиль лишь в 1987 году. Хотя из Кремля уже веяло переменами, КГБ продолжал уверенно пользовался давно отработанными методами преследования отказников и инакомыслящих, и над отцом висела не эфемерная, а реальная угроза уголовных разбирательств, суда, тюремного заключения.

Если попытаться реконструировать все события ноября-декабря 1985 года, с повторными повестками из прокуратуры и остракизмом, которому подвергался мой отец, то складывается картина подготовки судебного процесса. К моменту, когда пришла самая первая повестка, в Израиле уже объявили о предстоящем выходе его романа об отказниках. Именно перспектива публичной судебной расправы над «сочинителем сионистских произведений» заставляла отца опасаться ареста. Для нашей семьи фальшивка, опубликованная в «Аргументах и фактах» в апреле 1986 года, явилась отголоском ноябрьских-декабрьских событий 1985-го. Сейчас, пытаясь понять логику публичного поведения профессора Розанова, который отмахнулся от меня как от назойливой мухи, я вижу следующее. По всей вероятности, для него и других сотрудников и студентов факультета почвоведения, которые успели прочитать статью в «Аргументах и фактах», фамилия Шраер была не просто абстрактной еврейской фамилией, не просто обвинительным актом против «некоего Шраера», а указывала именно на моего отца и нашу семью.

На следующее утро, уже зная о гнусной статье в «Аргументах и фактах», я постучался к Розанову в кабинет, чтобы поговорить с глазу на глаз. Он выслушал мою тираду о несправедливости и о преданности науке, яростно стряхивая пепел в пепельницу истинно профессорских размеров.

– Я даю вам замечательного научного руководителя, – произнес Розанов, барабаня красивыми пальцами по пачке папирос, лежавшей перед ним на столе. – Профессор Самойлова – специалист высокого класса и великолепный преподаватель, поверьте мне. Вы еще мне спасибо скажете когда-нибудь.

Что я мог ему возразить? Что еще мне было тогда предпринять?

Даже если бы я и пожелал выяснить правду и задумал теперь увидеться с Розановым – и даже если бы он согласился открыть мне подлинную причину своего маневра – к моменту написания этой книги это было бы невозможно. Розанов умер в 1993 году в возрасте шестидесяти четырех лет.

Профессор Елена Максимовна Самойлова, под чье начало меня определил Розанов, была доктором наук и крупным специалистом по эволюции почв. Отношения с Розановым у нее были напряженные, наэлектризованные конкуренцией: он заведовал кафедрой, она была «вторым» профессором, да еще и женщиной. Когда я впервые переступил порог кабинета Самойловой, меня охватило чувство, что не только для меня, но и для нее предстоявшая совместная работа была сущим наказанием. Самойлова, неулыбчивая женщина лет пятидесяти с одутловатым лицом, обычно одевалась в блузки в цветочек с отложным воротничком, однотонные юбки и вязаные жакеты. У нее были коротко остриженные волосы цвета спитого чая. Профессорский кабинет Самойловой представлял собой нечто среднее между картографической станцией и сортировочным отделом научной библиотеки. Самойлова едва скрывала свою неприязнь к Розанову и его политиканству. Она была немногословна, но в ее словах я уловил сочувствие, а в ее бутылочно-зеленых глазах – иронический блеск. Самойлова развернула передо мной карту Восточного Казахстана и Западной Сибири – прямо поверх нагромождения книг, карт и журналов на ее рабочем столе. Она прижала левый указательный палец к какой-то точке на карте, и обвела ее указательным пальцем правой руки; я заметил, что ногти у нее были короткие и неухоженные.

– Вот, – произнесла она, указывая на неведомую точку на карте, – вот это Кулунда. Географически вы будете в самом центре Кулундинской степи.

Заметив мое недоумение, она пояснила:

– Это к юго-востоку от Барабинской низменности, уж о ней-то вы наверняка слышали. Это примерно двести километров от Барнаула, двести километров к юго-западу от Новосибирска, каких-нибудь четыреста километров к юго-востоку от Омска и почти ровно двести километров к северу от Семипалатинска, – объяснила она, отмеряя расстояние на карте. – Вопросы есть?

– Пока нет, – ответил я.

– Ну вот и прекрасно. Там повсюду соленые озера, и почвы в этих краях невероятно интересные, – продолжала Самойлова. – Кроме того, всего в пятидесяти километрах на юго-восток начинаются предгорья Алтая. В обозримом будущем моя научная группа будет заниматься именно Кулундинской степью. Мы туда каждое лето отправляем экспедицию. Сначала самолетом до Барнаула, потом вертолетом до Кулунды. Этим летом вы едете в «зоналку» на Черное море. А вот в следующее лето, после третьего курса, мы вас отправим на полевые исследования в Кулунду. Так что у вас меньше года на то, чтобы ознакомиться с литературой по теме и сформулировать задачу своего исследования. А теперь вопросы есть?

– Нет, – ответил я и кое-что пометил у себя в блокноте.

– Это на самом деле страшно интересно, так что вы уж постарайтесь извлечь из учебы как можно больше пользы, – сказала Самойлова, будто намекая, что она в курсе моих факультетских дел. – И как можно глубже вникнуть в эволюцию почв в разных географических зонах, – добавила она. – Уже скоро вы отправитесь из Москвы на Кавказ и Черноморское побережье, вот вам и возможность узнать, что такое полевые условия и полевая работа.

Я поблагодарил Самойлову и закрыл дверь ее кабинета. Передо мной тянулся длинный темный коридор факультета почвоведения, бескрайний, как просторы Западной Сибири. Металлические кругляши светильников поблескивали на деревянных панелях стен, словно блюдца соленых озер на поверхности степи. Итак, на ближайшее будущее моя научная участь была предрешена, и теперь мне хотелось, чтобы учебный год поскорее закончился и можно было на целых два месяца уехать подальше от Москвы в летнюю экспедицию.

В молодости потрясающе работает инстинкт самосохранения – внутренний защитный механизм, который неведомо как помогает нам пережить многие испытания. Остаются эмоциональные шрамы, но юная жизнь продолжает кипеть, торопит к новым приключениям. Бурными были эти шесть-восемь месяцев, во время которых я пережил и зачарованность поэтическим творчеством, и страх за родителей, над которыми нависла беда, и радости любви, и прерванную попытку стать искусствоведом, и даже зов научных открытий. Что же значили в моей судьбе события конца 1985 – начала 1986 годов? Размышляя об этом, я неизменно задаюсь вопросом: сколько же всего могут вместить юная душа и юный ум, пока не произойдет взрыв, равнозначный ломке личности?

7. По степям, к Черному морю

Еще в девятом классе, когда я собирал сведения о факультете почвоведения, едва ли не первым делом выяснилось, что факультет славится своей «зоналкой». Студенты других факультетов МГУ, даже снобы с юридического и журфака, знали о нашей «зоналке» и завидовали будущим почвоведам черной и белой завистью.

Эта таинственная «зоналка» – не что иное, как сокращенное название «зональной практики», двухмесячных летних экспедиций, в которые студенты-почвоведы отправлялись по окончании второго курса. Существовало два накатанных маршрута, Москва-Крым-Москва и Москва-Кавказ-Москва. Каждый год поток делился на две половины сообразно будущей специализации студентов. Мы двигались двумя отдельными колоннами сначала в общем направлении Черного моря, а потом обратно в Москву. Весной, еще до отъезда в «зоналку», начинались бессмысленные дебаты о преимуществах каждого маршрута. А потом, уже вернувшись в Москву, фракции «крымчан» и «кавказцев» продолжали вести жаркие споры. Как будущий специалист по общему почвоведению, я был включен в состав «кавказской зоналки».

Смысл зональной практики был прежде всего в том, чтобы ознакомиться с логикой зональных изменений в природе. Мы наблюдали горизонтальные и вертикальные переходы климатических и растительных зон. В ходе экспедиции мы подробно и постепенно рассматривали перемены ландшафта, почв, флоры и даже фауны – сначала по пути с севера, из центральной России, на юг, потом, – поднимаясь к высоким Кавказским горам и, наконец, спускаясь на Черноморское побережье. Если говорить о конкретных растительных зонах, мы начинали путешествие в полосе смешанного леса, затем миновали широколиственные леса и лесостепи, проезжали через луговые степи, потом пересекали южные степи и полупустыню и достигали западных отрогов Большого Кавказского горного хребта. В предгорьях Кавказа было особенно отчетливо видно, как, по мере подъема над уровнем моря, степи и разнотравье сменяются сначала лесами, затем – альпийскими лугами, а еще выше глазам путешественника открывались вечная мерзлота и ледники. Уже во второй части «зоналки», после недели в горах Кавказа, мы спустились к морю, где нас ждала передышка на стоянке посреди богатых приморских лесов и диких каменистых пляжей. Преподаватели нам попадались разные и учили нас кто с энтузиазмом, а кто кое-как. Некоторые оставались педантами даже после семи недель походно-полевой жизни. Помню, как один из преподавателей с ходу потребовал, чтобы к концу экспедиции каждый вызубрил по сотне таксономических названий растений, на русском и на латыни. В экспедиции мы изучали геоботанику, экологию, геологию, географию, классификацию почв и прочие предметы, и сама природа была нам семинарской комнатой и лабораторией.