Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 41)
Интерлюдия. Факты и аргументы
Мое положение на факультете почвоведение оставалось шатким, особенно после провалившейся попытки перевестись на искусствоведение. Всю осень 1985 года, поглощенный сочинением стихов, романом с Любой и родительскими злоключениями, я пренебрегал учебой. В весенний семестр надо было взять себя в руки, иначе не миновать было крупных неприятностей. В январе, по окончании каникул, я с головой ушел в подбор предварительных материалов для курсовой и часами просиживал в библиотеке. К концу весны нужно было составить план научной работы. Задача была не из легких; хотелось найти хоть какие-то зацепки для научного исследования, которые бы занимали и увлекали. В январе, феврале и марте я примерно раз в неделю приходил в кабинет к профессору Розанову, звезде нашего факультета. Розанов дымил папиросами (одновременно привычка заядлого курильщика и внешний признак демократизма). Мы беседовали в свободной манере, обсуждали прочитанные мной научные статьи и монографии, думали вслух о потенциальных темах для курсовика – и для будущего диплома. Что, например, если измерить воздействие уменьшающейся солености Черного моря на плодородие почвы на лиманах, спрашивал я? (По сути я искал предлог, чтобы отправиться на полевые исследования в окрестности Одессы, родины обожаемых мною писателей «юго-западной» школы – Бабеля, Багрицкого, Олеши). Или еще: изучал ли кто-нибудь взаимосвязь между меняющимися схемами миграции перелетных птиц и составом почв в природных местах их естественного обитания, там, где птицы скопляются, линяют, оставляют слои помета? (Я уже воображал, как отправляюсь в экспедицию в дельту Волги, величайшую в Европе.) Розанов выслушивал меня одобрительно и советовал уделить особое внимание библиографии научных публикаций в западных журналах. По его рекомендации я проштудировал, наверное, полный комплект журнала Soil Science, имевшийся в нашей факультетской библиотеке. Должно быть, сам того не сознавая, я стремился к тому, чтобы облечь свои исследования в повествовательную форму, и потому искал любую возможность объединить их с путевыми заметками, рассказом, пусть даже плодом литературного воображения.
Пока я пытался дистиллировать свои идеи и выкристаллизовать из них две-три темы с библиографиями, которые можно было бы представить Розанову, в Москве происходило событие исторической важности. В конце февраля-начале марта 1986 года был созван XXVII съезд коммунистической партии – первый после окончания режима трупов. На съезде заговорили об ускорении советской экономики. Термины «перестройка» и «гласность» пока еще не провозглашались открыто, но курс экономических реформ был заявлен, а также появились намеки на «демократизацию». В этой-то атмосфере, где на деле в стране пока ничего не менялось, но все же ощущалось дыхание новой, горбачевской «оттепели», я потерпел еще одно фиаско в университете. В середине апреля Розанов, который несколько месяцев благосклонно выслушивал и всячески одобрял мои соображения, и по сути уже вел себя как мой факультетский наставник, внезапно отказался стать моим научным руководителем.
Произошло это на открытом собрании студентов и преподавателей кафедры общего почвоведения. На таких ежегодных собраниях студенты представляли свои проекты, а потом официально оглашались имена их научных руководителей. Как заведующий кафедрой Розанов вел собрание. Он по очереди зачитывал фамилии моих однокурсников, и после каждой фамилии останавливался, чтобы сказать несколько слов о той или иной заявке и объявить, кто назначен руководителем. По алфавиту моя фамилия шла почти в самом конце списка, и томиться ожиданием становилось все труднее. Наконец Розанов дошел до моей фамилии, откашлялся… Как же я был потрясен, когда Розанов каким-то похмельным голосом пробурчал что-то вроде: «Шраер приходил ко мне пару разиков, но его идеи пока что сыроваты, да и недурно будет ему поработать с одним из наших младших научных сотрудников». Тут уж я не сдержался, вскочил и перед всем собранием громко возразил: «– Но Борис Георгиевич, я не понимаю! Ведь всего несколько дней тому назад мы с вами разработали план исследований на следующий год, и вы вели себя так, будто вы уже мой научный руководитель.» Несколько однокурсников обернулись. В их глазах не было ни враждебности, ни сочувствия, а было молчание, от которого я почувствовал себя обреченным на казнь. Пальцами правой руки, испещренными никотиновыми пятнами, Розанов начертил в воздухе подобие петли, но сказал лишь только: «– Шраер, вас я попрошу отдельно зайти ко мне в кабинет.»
После чего он снова уткнулся в отпечатанный список и зачитал следующую фамилию, кажется последнюю.
Почему Розанов публично умыл руки и отстранился от меня? Неужели он с самого начала все знал или его только теперь «предупредили», что я из семьи отказников? Или же он проведал о недавних гонениях на моего отца? Все это входило в круг возможных объяснений. Или же Розанов почувствовал, что душа у меня не лежит к почвоведению? Если так, зачем было делать вид, вселять в меня напрасные надежды? Почему он держался так, словно нам предстояло научное сотрудничество, все было уже решено и оставалась пустая формальность? Зачем вообще влиятельному и авторитетному русскому профессору разыгрывать ложный энтузиазм по поводу идей второкурсника-еврея? Бред какой-то, думал я.
Вечером я вернулся домой и подробно пересказал родителям все, что произошло в тот день на кафедре. И тут-то мне открылось более правдоподобное объяснение. Мама и папа выслушали мой рассказ и оба опустили глаза.
– Нам, наверное, надо было сразу тебе сказать, – произнес отец.
– Не хотели сбивать твой настрой…, – добавила мама. – Ты был так увлечен подготовкой проекта… Нам показалось, что что ты наконец-то загорелся…
Что же выяснилось? 8 апреля 1986 года, всего за неделю до общего собрания кафедры, московский еженедельник «Аргументы и факты» опубликовал мерзкую статью, в которой отца и нескольких других отказников обвиняли в подпольной антисоветской деятельности. Эта статья, точнее, ее фотокопия, лежит передо мной на столе сегодня, 18 апреля 2016 года, в день ежегодного Бостонского марафона. За окном нашей квартиры на Бикон-стрит – гомон нарядной толпы, поток бегунов-марафонцев, блики апрельского солнца. Я вычитываю русский перевод книги, сверяю цитаты и, вдруг, позабыв обо всем, вновь углубляюсь в статью, переносясь из весеннего Бостона в Москву, в те апрельские дни 1986 года. Статья под заголовком «Раскаяние обманутого» была подписана «Р. Лесных» и напечатана в рубрике «Разоблачение». В предисловии к статье говорилось, что изначально она была напечатана еще «в конце прошлого года» (т.е. в конце 1985) в газете «Украинская правда», центральном печатном органе Компартии Украины. В предисловии цитировалось покаянное письмо некоего Евгения Койфмана из Днепропетровска и факсимильным образом воспроизводилось начало его письма: «Я, Койфман Евгений Леонидович, на протяжении ряда лет подвергался обработке со стороны националистически настроенных лиц, таких как Шраер, Хасина, Магидсон, которые убеждали меня в необходимости выезда в Израиль, изучения иврита, истории и культуры евреев, тем самым формируя во мне убеждение в их исключительности». Койфман, согласно статье подавший ранее на выезд и получивший отказ, теперь якобы прозрел, встал на путь исправления и больше не стремился покинуть СССР. Он (или настоящий автор его письма) с возмущением описывал, как он не сразу понял и осознал, что «стремление приобщить его к изучению иврита и иудаизма на деле сведется к попыткам исподволь, осторожно внедрить в его сознание сионистскую идеологию. От проповеди „исключительности“ евреев к откровенной дискредитации национальной политики Советского Союза, к прямой клевете и антисоветизму – такова направленность этой деятельности». Заметим еще раз, что начиная с конца 1960-в годов в советском идеологическом контексте слово «сионизм» могло означать и обыкновенно означало не просто убежденность в необходимости еврейской государственности, а по сути почти любое выражение еврейского самосознания. Но в статье не просто говорилось о «сионистской идеологии», но содержались прямые и серьезные обвинения в антисоветской деятельности. Койфман к тому же рассказывал о встречах с еврейскими активистами. Согласно статье, в мае 1982 года «Койфман поехал с Москву и очутился у некоего Шраера. – Изучить иврит? Поможем, конечно, поможем, – покровительственно пообещал хозяин. – И не только в этом. Будьте лишь тверды в своем желании выехать из СССР». Все это, ко всему прочему, было полнейшим вымыслом. Мой отец когда-то в детстве понимал идиш и немного говорил на нём, но иврита не знал и не имел отношения к подпольной сети изучения и преподавания иудаизма и иврита. Это просто-напросто не входило в его задачи, а главный смысл своей деятельности в отказе он видел в литературной работе и организации литературно-артистического салона для гонимых советской системой. Более того, в 1981—1982 году, после того, как отца схватили прямо перед посольством Великобритании и отвезли на допрос в КГБ, родители перестали открыто участвовать в отказническом движении протеста и на некоторое время залегли на дно.