Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 33)

Когда Полина расплетала косы и распускала волосы, они падали, словно завал в шахте, сияя антрацитовым блеском. Кожа у нее была смуглая, оливковая, а глаза карие, почти черные. «Ты не из цыган?» – спросил я у Полины чуть ли не сразу после первой встречи. «Я наполовину молдаванка, наполовину цыганка», – отвечала она ровным голосом. Полина обычно носила открытые цветастые платья, пренебрегая лифчиком, или же длинные темные юбки и белые блузки с круглым вырезом. У нее были стройные ноги с тонкими щиколотками, но бедра уже наливались обещанием тяжеловесности. Мы познакомились в столовой, в очереди на раздачу. Кому-то обстоятельства нашего сближения покажутся банальными: как она ответила мне взглядом, как мы заговорили о новой постановке «Трех сестер» на Таганке, как я дождался полуночи и выскользнул из коттеджа-барака, прокрался во флигелек и, задыхаясь, бросил камешек к Полине в окно. Но для меня эта сцена исполнена тайны. Темный, будто рисованный углем, женский силуэт появляется в открытом окне второго этажа; она опускает глаза, будто молча призывая меня наверх, в комнату, где погашен свет.

Когда мы уже провели вместе несколько ночей, а несколько дней – порознь, Полина пригласила меня на прогулку. Мы оставили позади университетский стационар и долго шли, сначала по глинистой сухой дороге, а потом наискосок через луг в сторону леса. Впереди показался костер и какие-то силуэты – как в театре теней.

– Ты что, их знаешь? – спросил я.

– Да, это со стороны отца. Они сюда приезжают каждое лето. Стоят табором месяца два. Хочешь верь, хочешь нет, в Чашниково тоже живут цыгане.

Мы приблизились. Вокруг костра сидели человек двадцать мужчин и женщин. Полина со всеми поздоровалась. Длинноволосый юноша с порочным лицом кинозвезды пел под гитару. Он поднял глаза, сверкнул белоснежной улыбкой и между аккордами помахал Полине. Когда песня закончилась, Полина сказала ему:

– Илья, это мой приятель, москвич. Ты спой для него.

Илья отбросил за спины копны волос и заиграл. Это была песня «Бесаме мучо», написанная в стиле испанских народных танцев «болеро», но по-испански Илья пел только два слова, а все остальное – по-русски. Я до сих пор помню отдельные строчки из этого доморощенного перевода: «Бесаме, бесаме мучо…/ Сегодня с тобою проводим последнюю ночь…/ Бесаме, бесаме мучо…» И аляповатый, лубочный припев: «Пусть серебрится в бокалах шампанское…/ Фрукты и свечи, коньяк на столе…/ Было в глазах твоих что-то цыганское,/ Ты улыбалася мне…» Некоторое время мы сидели вокруг костра и слушали, а потом Полина скользнула кончиком указательного пальца от моей ладони вниз к изгибу локтя – это был незаметный, чувственный сигнал.

Мы вернулись в ее темную комнату, где молча, выжидающе, замерло время. Обеими руками притянув к себе мою голову, так что губы впечатались в ее горячее плечо, Полина прошептала:

– Ты только не рычи.

– Почему? – спросил я, уже не в силах думать ни о чем.

– Эта сволочь услышит, она каждый звук слышит, – отвечала Полина.

Под «сволочью» подразумевалась ее научная руководительница, сорокалетняя разведенная дама, которая приехавшая в Чашниково на неделю, чтобы проверить, как идут эксперименты дипломниц и аспиранток. Руководительницу разместили в комнате за стенкой. С ней была улыбчивая придурковатая девочка-подросток, похожая на пеликана. Я потом сталкивался с ними в коридоре, и при встрече всякий раз развлекал девочку выдумками про чашниковских леших и водяных.

Наши ночные свидания продолжались еще неделю. А за несколько дней до конца летней практики в Чашниково приехал Макс Кролик. Поначалу он предполагал в тот же день вернуться в Москву, но у одного из моих соседей по бараку начался лающий крупозный кашель, его перевели в лазарет. У нас освободилась койка, так что Макс остался на все выходные. В субботу Полина пригласила нас с ним к себе на ужин, отметить окончание Чашниковского семестра и гульбария. Кроме нас, на ужин была приглашена Эммочка, моя однокурсница, полуэстонка, с которой Полина дружила еще до Чашниково. Макс привез из Москвы бутылку водки, а в местном винном мы купили две бутылки «плодово-выгодного» вина. Полина открыла банку домашних маринадов: красный перец, патиссоны, огурцы, помидоры, все с чесноком и молдавскими приправами. На электроплитке она состряпала жареное мясо с луком и сварила молодой картошки, щедро сдобрив ее укропом и маслом. В разгар пиршества из какого-то потайного ящика была извлечена вторая бутылка водки. Мы все напились и затеяли игру в покер на раздевание. Когда я проснулся на рассвете, Макс спал на койке – через узкий проход от нас с Полиной. Он был замотан в простыню и в слюдяном утреннем освещении напоминал поверженную статую римского сенатора в тоге. Эммочка спала на третьей койке, без лифчика и фуболки, но в линялых джинсах. Моей первой мыслью было: как бы потихоньку выкрасться из постели, собрать раскиданную одежду и ускользнуть, пока Макс и Эммочка не проснулись. Я потянул край одеяла, и тут Полина прошептала:

– Не уходи еще, подожди.

Мы лежали на узкой койке, прижавшись друг к другу, и Полина сказала шепотом:

– Я про тебя знаю.

– Знаешь что? – спросил я. Мурашки побежали по рукам и ногам.

– Можешь не притворяться. Я тебе раньше не говорила, но у меня бабушка еврейка, мамина мама. Ее фамилия была Каплан. Так что по вашей религии я тоже еврейка, выходит. И я, и моя дочурка.

– У тебя есть?… – от изумления я не договорил —

– Родственники? – Полина угадала мой вопрос.

– Да.

– Я думаю, что есть какие-то троюродные в Израиле. Но вообще-то почти всех румыны убили в войну. В Заднестровье, – она уже не старалась понижать голос. – Из всей бессарабской родни, а семья был большая, уцелела только одна бабушка.

– Полина, – сказал я угрюмым голосом. – Что ты такое обо мне «знаешь»?

– Что вы пытались уехать, – ответила она. – Отвалить отсюда.

– И откуда ты это узнала?

– Так, сарафанное радио. Поговаривают на факультете, – она опять перешла на шепот.

– А ты слухам не верь, – буркнул я.

– Я тебя огорчила, малыш? – спросила она. – Ну что поделаешь, жизнь не сплошной праздник. – Помолчав, она добавила: – Но тебе же было хорошо со мной?

Опять политика вторглась в ту «заколдованную область» моей жизни, которую я надеялся оградить от отказных дел. Конечно, это было неизбежно, и нечего было надеяться, но все равно камнем на сердце легло ощущение предательства. Только вот кто же меня предал? Полины была рядом, физическая острота пережитого летнего романа еще не успела уйти в прошлое и стать воспоминанием, а я уже думал о том, как же невозможна в этой несчастной стране частная жизнь.

Полина поцеловала меня в висок.

– Хороший мой, подай-ка мне это, – и она показала глазами на черный свиток белья, лежавшего на исцарапанном зеленом полу у кровати, словно скворец с перебитыми крыльями.

Я встал и оделся, собрал раскиданную одежду Макса, разбудил его. Полина лежала лицом к стене, свернувшись клубочком под ядовито-зеленым шерстяным одеялом. Макс быстро натянул джинсы и футболку, и мы вышли на цыпочках, стараясь не разбудить полуголую Эммочку.

Оставшиеся дни мы с Полиной избегали друг друга. Летний семестр закончился, и я вернулся из Чашниково в Москву.

6. Поэзия, любовь, погоня

Пока я проходил летнюю практику в Чашниково, родители взялись за ремонт нашей квартиры на Октябрьском Поле; ремонта там не делали с 1971 года, когда мы въехали в новый кооператив. По двойной цене были закуплены обои и плитка польского или чешского производства. В одной из строительных контор был нанят прораб, который параллельно занимался частным предпринимательством. Вернувшись домой в июле 1985 года, я переступил порог квартиры и увидел, что отремонтировано все, от пола до потолка, в гостиной стоит новый гарнитур, а в холле – новые стеллажи.

Казалось бы, странно, зачем было отказникам с семилетним стажем затевать ремонт? Неужели капитальный ремонт квартиры означал сдачу и отрешенье от Исхода?

Летом 1985 года политическая ситуация в Советском Союзе не сулила отказникам перемен участи. После Брежнева на советском престоле ненадолго воцарился Андропов, а в марте 1985 со смертью генсека Черненко закончилось и «правление трупов». Внеочередной мартовский пленум ЦК избрал Генеральным секретарем Коммунистической партии пятидесятичетырехлетнего Михаила Горбачева. Хоть рвавшийся к власти Горбачев и обошел своего соперника Виктора Гришина, одного из «брежневцев», но у власти Горбачев держался еще непрочно. Было известно, что Горбачеву в свое время протежировали и Михаил Суслова, Великий Инквизитор партии, и Юрий Андропов, бывший председатель КГБ. В перспективу нашего отказничества и борьбы летопись советского режима последних десяти лет укладывалась следующим образом. Мои родители впервые подали заявление на выезд, получили отказ и столкнулись с преследованиями еще в конце брежневской эпохи. При Андропове и Черненко (с 1982 по 1985 год) мы подавали и переподавали заявления на выезд, а власти упорно отвечали отказом. Потом началось правление Горбачева, от которого пока, летом 85-го, веяло не обещанием грядущих реформ (которые в дальнейшем развалят государственную систему), но лишь недавними леденящими воспоминаниями о кэгэбешнике Андропове.