Максим Шаттам – Союз хищников (страница 56)
– Он просто псих ненормальный, – выдохнул великан.
– Для нас – да, потому что мы – большинство, – поняла Людивина. – Большинство диктует свои кодексы и законы, но если завтра серийных убийц станет больше, чем нас, то монстрами станем мы. Вспомни роман Мэтисона «Я – легенда», Сеньон.
– Меня от всего этого тошнит.
– Ваша коллега права. Мы имеем дело с человеком, который решил сделать так, чтобы голос меньшинства был услышан, голос тех людей, которые до сих пор вынуждены были молчать, прятаться, потому что все их считали ничтожествами. Он хочет выйти из тени. Он хочет собрать вместе тех, кто существует поодиночке, он хочет их объединить, чтобы сделать этих людей силой. Он верит, что в мире их достаточно, чтобы составить новую силу, способную изменить облик планеты, заставить общество задуматься над правильными вопросами. По-моему, их символ, их преступления и послания, которые они нам оставляют, будь то в зеркале в Лувесьене или здесь, в шахте, прекрасно это доказывают.
Все трое замолчали. Ветер дул и впивался в шею, как вампир. Людивина в своем пуховике зябла и ежилась. Она ощущала холод и, несмотря на все услышанное и увиденное, сильный голод. От этого никуда не денешься. С какими бы ужасами ни приходилось ей сталкиваться, она никогда не теряла аппетита. Людивина заметила это еще на вскрытиях. Каждый раз она приходила потом домой с волчьим аппетитом. Хотелось красного мяса. Тартара.
Однажды вечером она даже спросила у судебного патологоанатома, нормально ли это, и тот ответил, что это поведенческий атавизм. Тысячи лет, в течение которых человек питался сырым мясом, нельзя стереть из генетической памяти. На протяжении почти всей своей эволюции гомо сапиенс оставался диким хищником и сохранил рефлексы, характерные для рептильного мозга. Пусть это не устраивает «цивилизованного» человека, но они вполне объяснимы. Созерцание килограммов мяса в течение нескольких часов подряд хотя и ранит осознанную чувствительность очевидца, но будит воспоминания спящего хищника.
В животе у Людивины заурчало. Слова Микелиса эхом отдавались в сознании. Она попыталась сконцентрироваться.
Все это звучало неожиданно, безумно. Но за этими преступлениями читался смысл. И тогда она все же спросила о том, что беспокоило ее больше всего:
– Как вы думаете, он может достичь успеха? То есть собрать в единое сообщество всех преступников и извращенцев, придать им силу, заставить людей к ним прислушиваться?
Сеньон возмутился:
– Да ты в своем уме? Неужели ты думаешь, что к ним кто-то прислушается? Поганая рожа этого ублюдка будет кому-то интересна только тогда, когда мы его посадим, и не раньше! Нечего лепить из него очередного политика и вождя!
– Я просто думаю, что серийных убийц, душевнобольных и извращенцев со временем становится все больше. Смотрите, мы арестовываем одного педофила, а через месяц у нас на руках еще десять! И речь идет не о десятке или сотне парней на всю страну, а о тысячах, если считать всех психов, сумасшедших и социопатов вместе! Их очень много, Сеньон! Не отрицай! И они становятся все безумнее! Вспомни массовые убийства в торговых центрах и школах! Пятьдесят лет назад такого не было! А ведь сколько оружия оставалось у людей после войны! Дело ведь не в оружии, а в том, что больше становится парней, которые идут вразнос! Хорошо еще, что они одиночки. До сих пор они никогда не объединялись…
– Ладно, но их наставник, этот
– Вы считаете его затею безумной? – спросил Микелис без тени улыбки. – Безнадежной? А что бы сказали белые люди в 1750 году, если бы с ними заговорили о правах человека и равенстве с чернокожими? Что бы подумали женщины в 1850 году, если бы им сказали о праве голоса, и как бы отреагировали их современники-мужчины на идею равенства со «слабым» полом? Что бы подумал западный мир в 1950 году, если бы людям рассказали об однополых браках и праве гомосексуалов на усыновление детей? Я хочу напомнить вам, что многие «меньшинства» прошлого сегодня получили реальные права, и мы считаем эти права нормальными, хотя когда-то они казались невозможными, немыслимыми.
Сеньон склонился над ним, его лицо выражало крайнее озлобление.
– Вы ставите на одну доску чернокожих и серийных убийц? Или педофилов?
– Отнюдь.
– Скажу вам от лица женщин, геев и чернокожих – пошли вы на фиг с вашими теориями, Микелис! Очень сомнительные у вас сравнения.
Не теряя обычного спокойствия, криминолог покачал головой:
– Я просто пытаюсь показать, что представления общества о различиях меняются со временем.
– Вы приравниваете цветных людей к уродам, черт возьми!
– Нет, не приравниваю. Убийцы, педофилы, извращенцы и все те, кого
– Но они уроды! Как ни крути, они сумасшедшие! Вы сравниваете сумасшедших с людьми, которые не виноваты в том, что они такие, какие есть!
– Хотите услышать самое худшее? Они тоже не виноваты в том, что они такие, какие есть, и они ничего не могут с этим поделать. Большинство из них не хотели жить маргиналами из-за своих особых потребностей, не хотели быть извращенцами. Это результат травмы, полученной в детстве, и последовавшего за ней патологического взросления. Первая жертва – это ребенок, которым каждый из них был когда-то.
– Теперь вы будете их защищать? – в гневе вспылил жандарм.
– Я ненавижу их даже больше, чем вы, не сомневайтесь, потому что я знаю всю их подноготную. Но я также понимаю, откуда они взялись.
Тон разговора опасно повышался.
– Знаете что, Микелис? Я все чаще думаю, что вы и сами с приветом! И разделяете теории этого сумасшедшего! Вы…
– СТОП! – рявкнула Людивина. – СТОП! Достали! Хватит, на сегодня я достаточно вас наслушалась. Мы все измотаны, все на пределе. Я лично хотела бы вернуться в отель.
Она стояла между двумя мужчинами, двумя сильными, неукротимыми характерами. И они просто испепеляли друг друга взглядом.
Сеньон сделал шаг назад, но по-прежнему смотрел на криминолога с вызовом.
– Мне нужно отдохнуть, – призналась Людивина, голос ее дрожал. – Сосредоточиться, все обдумать в тишине. Если этот ублюдок вербовал людей через форум, то теперь, когда он его закрыл, до него никак не добраться. Я не собираюсь просто сидеть и ждать, пока он соберет всех преступников на планете и попытается разжалобить нас рассказами об их несчастной доле. Вы сами писали в одной из своих книг, Микелис, что эти люди – лжецы и манипуляторы. Мы никогда им не поддадимся.
Криминолог отвлекся от Сеньона, чтобы ответить молодой женщине-жандарму:
– Проблема в том, что в нашем обществе они действуют под маской. Среди нас есть всякого рода извращенцы и потенциальные преступники. Возможно, вы уже доверились кому-то из них, сами того не зная.
На этом он развернулся и ушел.
40
Небо все никак не могло определиться.
Свинцовые тучи сгущались, но дождь не начинался, потом ветер за час разгонял их, очищал квадрат синего неба, и снова набегали тучи, такие же грозные, как прежде.
Отель, где остановились французские следователи, находился в самом центре Кракова. Людивина успела увидеть немногое, но она открыла для себя старинный город с поразительной архитектурой. Богатое средневековое наследие, классика, неоготика чередовались с фасадами современных домов, и рядом – старые трамваи, будто вышедшие из первых фильмов о Джеймсе Бонде. Краков был основан на холме, и замок – символ города – возвышался над пиками колоколен и башнями костелов, базилик, соборов и других памятников, которые во множестве располагались вокруг, как вехи истории и культуры.
После обеда Людивине удалось немного вздремнуть, затем Томаш прислал первые английские переводы отчетов о вскрытии. Они передавали их из номера в номер, Сеньон и Микелис друг с другом не общались, от силы обменялись парой слов, когда все трое наскоро сошлись за обедом.
Вскрытия только подтвердили то, что им уже было известно. Они имели дело с психопатом, который на пике психоза буйствовал. Он терял контроль, впадал в истерику и именно тогда кусался яростнее всего.
У одной из жертв из бедра было выдрано зубами около килограмма мяса, этот фрагмент так и не нашли.
«Каннибализм», – сразу подумала Людивина.
И вновь вставал вопрос о его челюсти, о ее загадочной природе. Ее размер, форма и зубы не соответствовали челюсти человека, однако патологоанатом решительно исключил вероятность нападения животного: укусы были слишком четкие, а следы когтей и шерсти отсутствовали… К тому же Сеньон уже проверил: животное с такими зубами и такой пастью науке неизвестно.
Микелис связывал каннибалистические отклонения в устройстве ротовой полости с возможными речевыми проблемами. Если у Зверя такая деформация лица, то он действительно вряд ли может нормально изъясняться. Но подобное уродство обязательно должно быть отражено в какой-нибудь медкарте: в больнице или у дантиста… Его непременно должны были наблюдать в детстве. Может, нужно еще раз разослать информацию французским стоматологам и клиникам?