Максим Шаманин – Свободная переменная (страница 4)

— Четыре, — выдохнул Парамаунт, упираясь руками в колени, словно после стометровки. — Сука, Фил сегодня лютует как бешеная собака. Я ему начал затирать про экзистенциальный кризис современной молодежи, выгорание и бренность капитала, а он меня чуть не закопал живьем вопросами про сверхчеловека Ницше. Пришлось включить обаяние на максимум и тонко намекнуть, что в следующем семестре кафедра получит новые интерактивные проекторы от «анонимного мецената». Взял измором и бабками.

Он со стоном выпрямился и посмотрел на Макса.

— Твоя очередь, Снипер. Иди. Только учти, Фил там злой как сатана на голодном пайке. Никакие проекторы с тобой больше не прокатят. Он жаждет крови.

— Иванов! — рявкнул из аудитории Филатов. — Я долго буду ждать явления мессии?!

Макс отстранился от стены. Ноги казались ватными, налитыми свинцом.

— Мне не нужны проекторы, — сухо сказал он, переступая порог. — У меня своя система.

Аудитория была огромной, гулкой, уходящей вверх пустыми рядами скрипучих деревянных парт. Внизу, за длинным преподавательским столом, как ядовитый паук в центре своей паутины, восседал профессор Филатов. Острый, птичий нос, колючий, препарирующий взгляд поверх очков в тонкой золотой оправе, аккуратно сложенные домиком длинные, сухие пальцы. На столе веером лежали билеты. Белые, одинаковые прямоугольники казенной бумаги.

— Слушаю вас, Иванов, — скрипуче произнес профессор, не меняя позы. — Выбирайте свою судьбу. Вашим друзьям дьявольски повезло, но лимит моей клинической снисходительности на сегодня исчерпан до дна.

Макс подошел к столу. Обычного студенческого мандража не было. Был только страх иного порядка — гудение перегруженной нервной системы, готовой уйти в отказ.

Он опустил взгляд на веер билетов. И мир вокруг снова дрогнул, теряя пакеты данных.

Бумага мгновенно перестала быть просто белой, плоской поверхностью. Макс увидел её историю. Он увидел микроскопические, влажные надрывы на краях, оставленные дрожащими, потными пальцами сотен студентов до него. Он видел сальные пятна от их кожи. Он видел плотность типографских чернил, впечатанных в рыхлую целлюлозу. Топография износа кричала ему о том, какие билеты брали чаще, какие судорожно бросали обратно, а какие избегали.

Но главное — он видел сквозь бумагу. Не рентгеном. Его перегретый мозг улавливал микроскопические изменения в светоотражении древесных волокон там, где чернила делали лист на тысячную долю миллиметра плотнее, искажая падение света от ламп.

Его рука медленно зависла над столом.

«Двадцать девятый», — холодно, голосом машинного синтезатора скомандовало подсознание.

Макс вытянул затертый прямоугольник и перевернул его.

Билет №29. Проблема бытия в философии экзистенциализма.

— Вам плохо, Иванов? — с легкой, садистской профессиональной издевкой поинтересовался Филатов, заметив состояние студента. — Экзистенциальный ужас накатил от прочитанного? Вы так побледнели, будто только что заглянули в Бездну, а Бездна моргнула вам в ответ. Можете идти на галерку готовиться. У вас двадцать минут.

— Я готов отвечать сейчас, — голос Макса прозвучал хрипло, словно он глотал наждак. В горле критически пересохло.

Филатов удивленно, почти оскорбленно поднял тонкую седую бровь.

— Извольте. Я исключительно внимательно слушаю. Удивите старика.

Макс сел на жесткий стул напротив профессора. Он не читал про экзистенциализм этой ночью. Он вообще не помнил ни строчки из конспекта, вытесненного Python-кодом и дедлайнами.

Но стоило ему посмотреть в холодные, насмешливые глаза Филатова, как в голове со щелчком включилась другая механика. Макс не читал мысли. Магии не существовало. Он читал напряжение.

Филатов был системой. Сложной, старой, но системой с четко заданными параметрами и уязвимостями. Макс фиксировал, как на доли миллиметра расширяются зрачки старика, как меняется частота его дыхания под пиджаком и микронапряжение мимических мышц вокруг рта, когда Макс произносил определенные слова. Это был классический брутфорс — взлом запароленного архива через агрессивный перебор вариантов. Макс на лету подбирал термины, синонимы и концепции так, чтобы они идеально, со щелчком входили в пазы ожиданий профессора.

Слова лились из него сплошным, монотонным потоком. Он говорил о Сартре, о том, что существование предшествует сущности. О том, что человек — это не заданный Богом алгоритм, а абсолютная свобода, брошенная в холодный мир без правил.

И пока он говорил, его собственное тело сжигало ресурсы с чудовищной, убийственной скоростью. Макс чувствовал, как стремительно падает температура его тела. Как глюкоза в крови вымывается в ноль, превращаясь в сырую вычислительную мощность. Его била мелкая, неконтролируемая мышечная дрожь, под курткой спина покрылась слоем ледяного, липкого пота. Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра.

Использовать эту «систему» было всё равно, что запустить на старом, убитом офисном ноутбуке программу Пентагона по взлому кодов запуска ракет. Железо плавилось. Материнская плата дымилась.

— ...и таким образом, абсурд становится не концом, а единственной честно и математически верной отправной точкой, — закончил Макс, с трудом сглатывая вязкую, как клейстер, слюну.

В огромной аудитории повисла мертвая, звенящая тишина.

Филатов долго молчал, не мигая глядя на студента поверх очков. Взгляд старого садиста неуловимо изменился. В нем больше не было издевки. Там появилось настороженное, почти мистическое уважение человека, который внезапно встретил ровню.

— Поразительно, Иванов, — наконец медленно, взвешивая каждое слово, произнес он. Профессор потянулся за зачеткой Макса. Дешевая шариковая ручка в его узловатых пальцах громко скрипнула по бумаге. — Структура вашего ответа... она безупречна. Вы словно прочитали мои собственные мысли. Точнее, мою непубликовавшуюся докторскую диссертацию семидесятого года. Зачет. С отличием.

Макс молча забрал синюю книжечку. Его пальцы были немеющими и холодными, как лед в морге.

Он поднялся, чувствуя, что колени стали жидкими и почти его не держат.

Когда Макс, пошатываясь, вышел в коридор, Роман и Паша синхронно обернулись к нему.

— Ну? — нетерпеливо, с долей ревности спросил Рома. — Завалил? На пересдачу?

Макс молча поднял зачетку, показав пятерку и размашистую роспись Филатова. А затем его колени окончательно подогнулись. Если бы Паша, чьи рефлексы сработали быстрее мысли, не успел подхватить его под мышки огромными руками, Макс бы с размаху рухнул лицом прямо на грязный, затоптанный линолеум.

— Двадцать девятый билет, — бескровными губами прошептал Макс, тяжело повиснув на руках друга и глядя в стену стеклянным, невидящим взглядом. — Идем отсюда. Мне нужно... топливо. Сахар. Я сейчас сдохну.

Он чувствовал это каждой выжженной клеткой тела. Его биологическая «батарея» была разряжена в абсолютный ноль. А где-то там, на самой границе угасающего, мерцающего сознания, он снова ощутил этот давящий, свинцовый след в пространстве.

Человек в сером пальто никуда не ушел. Он был здесь, в здании. Он наблюдал за тем, как Аномалия тестирует свои системные пределы. И этот экзамен был только началом настоящей проверки на прочность.

Желудок скрутило так, словно внутри открылась крошечная черная дыра, безжалостно сжимающая внутренние органы в гравитационную сингулярность.

Вывалившись из теплого, пахнущего кожей салона Porsche на залитую ледяным дождем парковку перед рестораном «Бочка», Макс едва не сложился пополам прямо в лужу. Перед глазами густой рябью поплыли серые битые пиксели. Тело вопило, требовало строительных ресурсов, умоляло о срочном восполнении энергии, которую он впустую сжег, взламывая мозг профессора Филатова и перекраивая вероятности на зачете.

— Снипер, ты сейчас рухнешь, — Паша подхватил его под локоть огромной, горячей рукой. — Ты какого цвета вообще? Как свежевымытый труп в прозекторской.

— Жрать, — хрипло, со свистом выдавил Макс, не в силах даже поднять голову. — Мне срочно. Нужно. Жрать.

«Бочка» встретила их тяжелым, густым запахом жареного на углях мяса, копченых специй и дорогого крафтового пива. Интерьер, стилизованный под нечто среднее между ирландским пабом и брутальной средневековой таверной, тонул в приятном, интимном полумраке.

Они заняли свой излюбленный угловой стол с глубокими кожаными диванами. Рома, привычно и брезгливо стряхнув капли дождя с рукава водолазки, щелкнул пальцами, подзывая официантку.

Девушка с планшетом материализовалась мгновенно, с безошибочным радаром опытного персонала определив, кто в этой троице сегодня платит.

— Добрый вечер. Что будем...

— Начнем с... — Роман вальяжно открыл тяжелое меню, но Макс перебил его.

Он посмотрел прямо в глаза официантке стеклянным, пугающе сфокусированным взглядом серийного убийцы.

— Два стейка рибай. Прожарка медиум-велл, — голос Макса звучал глухо, монотонно, но хирургически четко. — Свиные ребра, две порции. Кровяные колбаски. Печеный картофель. Утку берите целиком, если есть. И хлеб. Просто несите всё, где есть быстрые углеводы и животный белок. Прямо сейчас.

Официантка моргнула, растерянно переводя взгляд с бледного, дрожащего студента на лощеного Романа.

— Извините, вы ждете большую компанию?

— Нет, солнце, это всё в него одного, — Роман весело присвистнул, откидываясь на спинку дивана. И, повысив голос, чтобы перекричать фоновый блюз-рок, добавил: — Неси всё, что он сказал. Парень только что спас нас от отчисления. Гуляем, записывай на мой стол!