Максим Шаманин – Свободная переменная (страница 3)
Где-то там, на втором этаже, в аудитории-амфитеатре за кафедрой сидел профессор Филатов. И Макс нутром, на каком-то животном уровне чувствовал, что отступать сейчас нельзя. Смертельно опасно. Все эти микро-сбои на перекрестке, обнаженная геометрия дождя, серый Модератор на остановке и давящая, сводящая с ума масса здания — всё это складывалось в единую, пугающе логичную цепь событий.
Система обнаружила баг. Система отправила наблюдателя, чтобы пометить аномалию.
И теперь экзамен по философии больше не был просто проверкой знаний уставшего студента второго курса. Это был системный брандмауэр. Антивирусный сканер, который ждал его на входе в сеть.
— Идем, — глухо, чужим голосом сказал Макс, мягко, но решительно высвобождая руку из железной хватки Паши. — Фил ждет. Если я не зайду в эту аудиторию сейчас, я проиграю нечто гораздо большее, чем просто стипендию.
Паша и Рома тяжело переглянулись поверх крыши «Порше». В тихих словах Макса не было обычного студенческого мандража перед строгим преподом. В них звучала ледяная обреченность сапера, который только что понял, что его ботинок уже стоит на взведенной мине, и теперь ему остается только дождаться щелчка.
Глава 2. Структурный резонанс
Коридор перед поточной аудиторией напоминал тесный шлюз перед выходом в открытый космос, в котором у половины экипажа внезапно и катастрофически закончился кислород.
Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным едким запахом мокрой верхней одежды, пережженного кофе из автомата и густым, почти осязаемым кислым запахом студенческого страха. Философию у них вел профессор Филатов — для своих просто Фил. Человек старой, еще советской академической закалки, с сухим, аскетичным лицом средневекового инквизитора и беспощадной памятью нейросети. Сдать ему зачет с первого раза считалось чудом, о котором слагали легенды; со второго — статистической погрешностью; с третьего — суровой, унизительной нормой.
Макс тяжело привалился спиной к прохладной стене. Шершавый, крашеный бетон приятно холодил затылок, немного приглушая барабанный бой в висках. Кровь из носа наконец остановилась, но во рту всё еще стоял густой, железистый привкус, словно Макс долго жевал медную проволоку.
— Я не сдам, — мрачно, как приговор, констатировал Паша, сверля тяжелым взглядом массивную дубовую дверь аудитории.
Он переминался с ноги на ногу, словно тяжеловес перед выходом на титульный бой. Но Макс, чье зрение, к его ужасу, всё еще не могло откатиться к нормальным, безопасным человеческим "настройкам по умолчанию", видел гораздо больше.
Он смотрел на Пашу и видел спрессованную, готовую взорваться кинетику. Под тканью тактической куртки мышцы друга были натянуты, как стальные корабельные тросы, звенящие от перегрузки. Паша ни черта не боялся зачета или Филатова. Вся эта избыточная энергия, весь этот мелкий животный тремор в огромных руках был вызван не Кантом, а отчаянным, разрушительным, черным чувством вины и ярости, которые кипели в нем после гибели Гали. Макс физически, кожей ощущал этот гнев — он исходил от Паши плотными, горячими инфракрасными волнами, искажая и нагревая плотность воздуха вокруг здоровяка, как над раскаленным асфальтом.
— Я вчера вместо билетов до утра читал долбаную методичку по спортивному питанию, — продолжал глухо бормотать Паша, с хрустом разминая сбитые, покрытые свежими струпьями костяшки. — Если он спросит меня про трансцендентальный идеализм, я просто предложу ему протеиновый батончик и пойду в военкомат.
Роман, вальяжно и картинно раскинувшийся на широком подоконнике, вытащил из уха один белый наушник AirPods. Из него тонко, как комар, заскрипел агрессивный хип-хоп.
— Пинчер, ты мыслишь категориями грубой, примитивной силы, — снисходительно, растягивая слова, произнес Рома, поправляя идеальную манжету водолазки. — Фил не валит тех, кто в себе уверен. Заходишь, смотришь этому старому вампиру прямо в глаза, берешь билет и нагло вещаешь. Главное — подача. Альфа-состояние. Я вообще не открывал теорию. Я просто знаю, что мой личный коэффициент удачи сработает. Как всегда.
— Твой коэффициент удачи, Ромыч, спонсируется банковским счетом твоего отца и звонками из Госдумы, — зло огрызнулся Паша, не поворачивая головы. — А мне нужна стипендия. Иначе я жрать буду кору с деревьев.
Макс прикрыл глаза. Голоса друзей доносились до него словно сквозь толстый слой аквариумной воды. Гудение старых люминесцентных ламп над головой начало безжалостно раскладываться в его мозгу на чистые частоты. Пятьдесят герц. Он чувствовал костным мозгом, как переменный ток бежит по скрытым в стенах медным проводам, создавая слабое, но ощутимое электромагнитное поле.
Он попытался волевым усилием зажать эту способность, как солдат на поле боя зажимает руками бьющую из артерии кровь, но его мозг уже работал на других, пугающих оборотах. Дверь аудитории с протяжным скрипом приоткрылась. На пороге, как вестник апокалипсиса, возникла уставшая, серая секретарь кафедры.
— Следующий.
Паша тяжело, со свистом выдохнул. Его огромная фигура ссутулилась, словно на плечи бросили мешок с цементом. Он сделал тяжелый шаг к двери.
— Эй, Пинчер, — голос Макса прозвучал сухо, трескуче и как-то механически, словно из динамика.
Здоровяк резко обернулся.
Макс не видел никаких парящих в воздухе неоновых цифр или голограмм. Но его мозг, мгновенно обработав геометрию длинного стола в аудитории (который виднелся через щель), точное расстояние до него в сантиметрах, длину массивного шага Паши, центр его тяжести и мелкую моторику его напряженных, сведенных судорогой правых мышц, выдал жестокий, безапелляционный расчет траектории. Чистая физика.
— Ты возьмешь билет, который лежит третьим с правого края, — тихо, но абсолютно уверенно сказал Макс, глядя Паше прямо в глаза. — Это пятнадцатый билет. «Эмпиризм Фрэнсиса Бэкона». Тебе не нужен Кант. Расскажешь ему про "идолов разума". Про то, как люди видят мир искаженным из-за своей природы и слепой веры. Он это любит.
Паша недоверчиво хмыкнул, посмотрел на Макса как на поехавшего сектанта и молча, вжав голову в плечи, шагнул в аудиторию. Тяжелая дверь захлопнулась.
Роман проводил его взглядом, закинул в рот мятную жевательную резинку и укоризненно покачал головой.
— Снипер, ты иногда такой отборный бред несешь. Какой, мать твою, пятнадцатый билет? Вероятность угадать — один к сорока. Ты там с энергетиками и Кантом ночью конкретно переборщил, по-моему. У тебя чердак протекает.
Макс ничего не ответил. Он смотрел на свои руки. Вероятности больше не были для него слепым, хаотичным случаем. Они были строгой геометрией. Формулой, которую можно было просчитать, если у тебя есть доступ к переменным.
Через семь мучительных минут дверь с грохотом распахнулась. Паша буквально вывалился в коридор. Его широкое лицо по цвету сливалось с облупленной беленой стеной, а глаза были круглыми, как старые советские пятаки. Он в два шага преодолел расстояние до Макса, схватил его за грудки и встряхнул с такой животной силой, что затрещала ткань куртки, а затылок программиста больно ударился о бетон.
— Ты кто такой? — хрипло, едва слышным шепотом спросил здоровяк, обдавая Макса запахом адреналина.
— Пусти, Пинчер, дышать нечем, — спокойно, не моргая ответил Макс. — Сдал?
— Пятнадцатый, — судорожно выдохнул Паша, медленно, словно нехотя разжимая стальные пальцы. Его огромные руки откровенно тряслись. — Офигеть, Снипер... Пятнадцатый билет. Третий с правого края. Идолы разума. Я просто зашел и моя рука сама к нему потянулась. Откуда ты, мать твою...
Роман даже перестал жевать. Его челюсть замерла.
— Да ладно? Совпадение. Статистическая аномалия, погрешность выборки...
— Иди лесом со своей статистикой, Ромыч! — рявкнул Паша, оборачиваясь к мажору. — Он знал! Он, сука, точно знал!
— Следующий! — донесся из-за полуоткрытой двери раздраженный, сухой голос профессора Филатова, прерывая их.
Роман отлип от подоконника, нервным жестом поправил воротник своей дорогущей водолазки и, пытаясь сохранить лицо, снисходительно похлопал Пашу по плечу.
— Выдыхай, качок. Вы слишком всё усложняете. Смотрите и учитесь, как работает чистая социальная инженерия, харизма и подвешенный язык.
Он толкнул дубовую дверь плечом и скрылся в аудитории, словно заходя в элитный клуб.
Паша тяжело привалился к стене рядом с Максом, не сводя с него потемневшего, настороженного взгляда.
— Макс... что с тобой происходит, а? Ты бледный как труп из морга, у тебя утром кровь носом хлестала. А теперь эти ебучие фокусы Дэвида Блейна. Ты под чем-то? Ты какую-то дрянь сожрал для разгона мозга? Скажи честно.
— Я чист, Паш, — Макс прикрыл глаза. Его собственное тело начинало казаться ему тяжелым, неповоротливым водолазным костюмом, в котором стремительно заканчивается кислород. Вычисление вероятности для Паши сожгло прорву энергии. — Просто... я начал видеть закономерности. Там, где их не должно быть.
Ждать пришлось недолго. Ровно через пять минут дверь открылась, и в коридор вышел Роман. Его фирменная, голливудская улыбка казалась слегка приклеенной на суперклей, на высоком лбу блестела холодная испарина, но в дрожащих руках он победно крутил открытую зачетку.