Максим Шаманин – Предатель света (страница 4)
Эш приподнялся на локте. В темноте его глаза поймали тусклый свет луны, пробивающийся сквозь щель в крыше.
— Ты знаешь путь, Борн. Я видел твои руки. У тебя на костяшках татуировки гильдии контрабандистов. Ты знаешь Белый Город как свои пять пальцев.
Старик инстинктивно спрятал руки под лохмотья.
— Гильдии давно нет. Как и города.
— Но канализация осталась. Дренажные стоки. Они строили их из камня, который не гниет. Они ведут на самое дно. Покажи мне вход.
Борн снова зашелся в жутком приступе кашля. На этот раз он длился так долго, что старик начал задыхаться, хватаясь за горло. Его лицо в темноте приобрело синюшный оттенок. Пылевая болезнь рудокопов — приговор в этом месте. Ему оставалось жить от силы неделю.
Эш принял решение. Быстрое и безжалостное к самому себе.
Он придвинулся вплотную к задыхающемуся старику. Правая рука легла на впалую, ходящую ходуном грудь Борна.
Эш нырнул в свой внутренний резервуар Второй жизни. Память писателя Майка. Что отдать на этот раз? Он пробежался по образам и замер.
Запах типографской краски. Ощущение гладкой, глянцевой обложки под пальцами. Его самая первая изданная книга. День, когда он забрал авторские экземпляры из издательства. Гордость, радость, слезы на глазах матери, когда он вручил ей подписанный томик.
Это было ядро его личности как писателя. Фундамент его самоуважения на Земле.
Светящийся образ вспыхнул и сгорел дотла. Эш ощутил, как внутри образовалась еще одна ледяная, сосущая пустота. Если кто-то сейчас спросит его о первой книге, он ответит лишь сухими фактами, но не почувствует ничего. Радость была выжжена, превращена в чистую ману.
Энергия стекла по руке и влилась в грудь Борна.
Старик резко, судорожно вдохнул, словно вынырнул со дна океана. Спазм отпустил. Болезнь не ушла полностью — крошечной искры памяти не хватило бы на исцеление хронической гнили, — но воспаление спало, а дыхательные пути очистились.
Борн сидел, прислонившись к каменной стене барака, и с ужасом смотрел на свою грудь, а затем на Эша.
— Твоя... твоя рука светилась, — прошептал контрабандист. Губы старика дрожали. — Свет. Как в старых легендах. Кто ты такой?
— Я тот, кто вернет долги этому миру, — тихо ответил Эш. Глаза юноши были холодными и пустыми, потому что он только что убил часть самого себя. — Где вход в дренаж, Борн? Говори. Или я верну тебе этот кашель прямо сейчас.
Старик сглотнул. Страх перед надсмотрщиками померк перед мистическим ужасом, который он испытал от прикосновения забытой магии.
— Третий ярус раскопок, — быстро, сбиваясь, зашептал Борн. — За статуей... за этой проклятой статуей Предателя. Там есть заваленный щебнем спуск. Если откопать верхние камни, найдешь старую решетку ливневой канализации. Она чугунная, но петли давно проржавели. Труба идет вертикально вниз на пятьсот футов. Выведет прямо к вентиляционным шахтам над Кровавыми Кузнями.
Борн схватил Эша за рукав.
— Но там слизь, парень! Там ядовитые испарения! И крысы размером с волкодава. Без веревки ты сорвешься в темноту и разобьешься всмятку!
— О веревке я позабочусь, — процедил Эш, отстраняясь.
У него был план. И этой же ночью он сделает свой первый шаг во Тьму.
Ночь опустилась на карьер, словно грязное, тяжелое одеяло. Патрули Железных Лордов ходили по верхним ярусам, освещая тьму лучами поисковых фонарей, работающих на алхимическом топливе. Их желтоватые, болезненные лучи скользили по белому камню, выхватывая из темноты леса и брошенные кирки.
Эш дождался, пока луч прожекторов уйдет в сторону северного склона, и бесшумной тенью выскользнул из барака.
Вместо веревки у него была связка из жестких, вонючих тряпок, которые он тайком срезал с мертвецов в скидном рву на краю карьера. Узел за узлом, он сплел их в тугой канат длиной футов в пятьдесят. Этого не хватит до самого дна, но должно помочь пройти самый скользкий верхний участок.
Он пробрался к центральному пьедесталу. Изуродованная статуя Предателя нависала над ним в темноте, как немой упрек. Эш не смотрел на нее. Он обогнул постамент и нашел груду щебня, о которой говорил Борн.
Камни поддавались тяжело. Эш работал бесшумно, стирая пальцы о грубую породу. Вскоре под слоем крошки блеснул ржавый чугун. Ливневая решетка.
Эш просунул кайлу в щель между прутьями, навалился всем весом, используя ее как рычаг. Ржавчина жалобно скрипнула. Что-то с хрустом поддалось, и тяжелая решетка сдвинулась, открывая зев круглого, уходящего вертикально вниз колодца. Из трубы пахнуло тысячелетней затхлостью, плесенью и серой.
Юноша привязал свой импровизированный канат к основанию решетки, сбросил конец во тьму, перевел дух и начал спуск.
Труба была узкой, ровно такой, чтобы мог протиснуться взрослый человек. Стенки гладкого камня за сотни лет покрылись склизким, фосфоресцирующим налетом, который тускло светился в абсолютной темноте бледно-зеленым.
Эш спускался, упираясь коленями и локтями в стенки, чтобы снять вес с рук. Воздух становился всё более горячим и плотным. Дышать было тяжело, горло саднило от химических испарений.
Внезапно ткань под его руками предательски затрещала. Узел, сплетенный из ветхой одежды, не выдержал рывка.
Канат оборвался.
Эш полетел вниз. В кромешной тьме он инстинктивно раскинул руки и ноги, пытаясь затормозить падение. Камень рвал холщовые штаны и рубаху. Он впечатался подошвами и спиной в стенки трубы, содрав кожу на лопатках до самого мяса. Мышцы взвыли от дикого напряжения, позвоночник скрутило судорогой, но он остановился.
Он висел в распорку, тяжело дыша, слушая, как оторвавшийся кусок каната падает вниз. Звука удара о дно он так и не услышал.
Дюйм за дюймом, рискуя каждую секунду сорваться в бездну и превратиться в бесформенную груду, он продолжил спуск. Колени дрожали, пальцы онемели от напряжения. Он не знал, сколько прошло времени — час, два или вечность.
Наконец, температура повысилась настолько, что пот заливал глаза. Снизу повеяло жаром кузнечных мехов и запахом расплавленной руды. Стенки трубы расширились, и ноги нащупали твердую металлическую поверхность. Вентиляционная решетка.
Эш лег животом на горячий металл и посмотрел вниз, сквозь прутья.
То, что он увидел, заставило бы дрогнуть даже ветерана демонических войн.
Это был индустриальный ад. Огромная подземная каверна, освещенная багровым светом рек расплавленного металла. Гудели циклопические доменные печи. Шестерни размером с трехэтажный дом со скрежетом вращались, приводя в движение колоссальные прессы и молоты, выковывающие стальные плиты.
И всё это движение обеспечивалось не машинной тягой. Оно обеспечивалось плотью.
Сотни людей, закованных в тяжелые цепи, толкали гигантские деревянные вороты. Надсмотрщики в укрепленных доспехах ходили по металлическим мосткам над рабами, щелкая длинными, снабженными стальными шипами бичами. Если кто-то падал, бич опускался, превращая кожу несчастного в кровавое месиво. Тех, кто уже не мог встать, просто отцепляли и сбрасывали в шлаковые ямы.
Эш вглядывался в измученные лица рабов у ближайшего ворота, расположенного прямо под его вентиляционной шахтой.
Один. Второй. Пятый. Десятый.
И тут он увидел его.
Джонни.
Старший брат. Тот самый лощеный нью-йоркский юрист, который всегда следил за прической и носил часы дороже, чем стоила машина Майка.
Джон изменился. Он был истощен до предела, его некогда спортивное тело покрывала копоть. На его спине виднелись страшные, свежие следы от ударов, сливающиеся в один сплошной ожог, похожий на кусок мяса. Его запястья, стертые кандалами, кровоточили.
Но он не был сломлен.
Джон толкал ворот, тяжело ступая босыми ногами по раскаленному металлу пола. И он что-то говорил. Эш прислушался, ловя звуки сквозь грохот механизмов.
— ...нарушение Женевской конвенции, вы, уродливые твари! — хрипло, срывая голос, орал Джон в сторону проходящего по мостику надсмотрщика с вживленными в лицо железными трубками. — Вы ответите за это! Я подам коллективный иск! Вы понимаете, что такое иск?! Я засужу вашу корпорацию дотла! У меня есть права!
Надсмотрщик остановился, посмотрел на орущего раба с легким удивлением, словно на говорящую букашку. Затем он лениво размахнулся и ударил Джона древком бича по лицу.
Голова Джона дернулась. Он выплюнул на горячий пол сгусток крови, смешанной с зубами, покачнулся, но чудом устоял на ногах, вцепившись в бревно ворота.
— Это... — Джон сплюнул еще раз, кривя разбитые губы в безумной, непокорной улыбке, — это отягчающее обстоятельство, кусок ты дерьма. Увидимся в суде.
Эш, глядя на это сверху сквозь решетку, почувствовал, как к горлу подкатывает комок, который он не мог проглотить.
Это было так абсурдно, так нелепо и так... по-джонновски. Брат не понимал, где оказался. Защитный механизм его психики просто отрицал магический, жестокий мир. Джон решил, что его похитил какой-то безумный картель или культ в Южной Америке, и отчаянно цеплялся за законы своего мира, чтобы не сойти с ума.