Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 38)
Сам Летов, как позже выяснилось, почти не бросался словами, вероятно, поэтому его так бесили тексты, например, группы «Мумий Тролль» – я, к слову, находил их весьма эффектными, но Егор настаивал на том, что это именно галиматья. При этом над собственными текстами Летов никогда не трясся, ему зачастую нравился их полуфольклорный статус, предполагающий различные перепевки и соответствующие перевирания в процессе. Кроме того, ему было не привыкать к искаженному восприятию своих сочинений. То, что замышлялось как иронический скетч или в лучшем случае аллегория, понималось буквально (как, например, «Все идет по плану», пресловутая «Общество „Память“» или даже «Брат-любер»). И наоборот: то, что казалось языковой игрой и чуть ли не автоматическим письмом, на деле имело совершенно конкретные привязки к реальности. Как выражались у Достоевского в «Селе Степанчикове», песня взята с истинного события. Например, строчка «Пластмассовый мир победил» – это не какая-нибудь расхожая примета антиутопии. Речь об игрушках, в которые они в детстве играли с братом (песня писалась, когда умирала мама Егора), и в какой-то момент лагерь изделий из пластмассы взял верх над менее синтетической продукцией. То же самое касается сентенции, которую я приводил в одной из предыдущих глав как образец летовского шифрования: «А злая собачка умерла восвояси, безусловно являясь тринадцатым апостолом». На самом деле это сказано про вполне конкретную и действительно злую маленькую собаку, которая жила на улице Осминина и умерла не своей смертью при весьма печальных и непростительных (для самого Егора) обстоятельствах – отсюда и апостольская символика.
О своих музыкальных пристрастиях Летов распространялся более чем охотно, но об истоках его поэтики известно не так уж много. Наталья Чумакова рассказывает: «В самом начале 1980-х он страшно преклонялся перед кружком Кари Унксовой – в первую очередь Андреем Изюмским и Алексеем Соболевым, это было обожание на грани влюбленности. Уже потом его ужасно обрадовал Монастырский и прочие концептуалисты, но подобное преклонение было только однажды и на ранней стадии». Об этой своей привязанности Летов почти не упоминал – хотя, судя по его письмам, с тем же Соболевым он уже в начале 1980-х планировал создать группу (жанр указан как «рок-авангард») и пригласить в нее еще скрипачку и композитора Валентину Гончарову, а барабанщиком взять ни много ни мало Владимира Тарасова из трио Ганелина. Кари же Унксова была ленинградским поэтом, переводчицей с санскрита и живейшей фигурой андеграунда семидесятых, в том числе и рок-н-ролльного. Она придумала самиздатовский альманах «НЛО», расшифровывающийся как Наша Личная Ответственность, и, по сути, была одной из первых советских феминисток. В 1983 году перед самой высылкой в эмиграцию ее насмерть сбила машина – есть версия, что не случайно, а по наущению КГБ из-за ее диссидентской активности. Это один из наиболее горьких женских голосов позднего СССР:
Очевидно, что эти строчки звучат совершенно как задел для будущих песен Янки, вроде «Коммерчески успешно принародно подыхать, о камни разбивать фотогеничное лицо» или «На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла, разорвали нову юбку да заткнули ею рот».
В летовских сочинениях тоже определенным образом аукается ступенчатая бесперспективность некоторых стихотворений Унксовой, например:
Можно с изрядной долей уверенности утверждать, что летовская «промежность судьбы» из песни «Никто не хотел умирать» имеет прямое отношение к строчкам «Промежность истории так мала / Для оправдания объективности зла».
Кстати, в некоторых своих текстах Унксова становится чем-то близка Хьюзу: «То воробей То ворон / ТО ВОРОН ВРАН ТО ВОРОН ГОВОРЮ».
Есть что-то многообъясняющее в том, что Егор Летов в начале своего пути вчитывался в подобные женские голоса, и именно эта фиалка родила гитару.
Как все настоящие модернисты, Егор был старомоден и верил в мобилизующую силу книжек, причем без скидок на давность. Помню, как-то он меня поймал на незнании одного из рассказов Маркеса. Я отмахнулся, мол, ну какой уж теперь Маркес, это в школе надо было осваивать. Нет, надо прочитать, это важно, – настаивал он. Ему очень понравился пространный роман Дмитрия Быкова «ЖД», одна из идей которого состоит в том, что русская история циклична, а запускают этот цикл две силы – варяги и хазары, а кроме них, есть еще коренное население, являющее собой непосредственное поле этой схватки в верхах. Летов горел желанием узнать, к какой из страт Быков отнес бы его самого, резонно опасаясь, что «Гражданская оборона», скорее всего, не является предметом горячих симпатий Дмитрия Львовича. Я пообещал при случае узнать, но как-то все забылось. И только теперь я наконец задал автору «ЖД» летовский вопрос многолетней давности. Быков сказал так: «Я Летова очень любил, как ни парадоксально, и много его песен знаю. В моей системе он – представитель коренного населения, не страдающий синдромом Василенко, то есть что-то вроде Гурова».
Что ж, как представитель коренного населения Егор был не чужд сентиментальной нравоучительности. Костя «Жаба» Гурьянов вспоминает: «Еще на Горбушке, году, наверное, в 1988-м или 1989-м, Летов вдруг сует мне какую-то книжонку и так настойчиво говорит: на, ты, наверное, еще не читал. Я гляжу – а это „Чайка по имени Джонатан Ливингстон“! Ну как бы лет десять как ее уже все кому надо прочитали, а только наш Егорка-балда никак не угомонится».
19. КОГДА Я УМЕР, НЕ БЫЛО НИКОГО
Последний раз мы виделись с Летовым в декабре 2007 года – по обыкновению, в «Трансильвании». Настроение у него было примерно как в песне «Так далеко»: уходит время, вокруг все то же, но только хуже, но только гаже. Накануне в Омске с ним произошла история как раз из этого разряда: пошел ночью пьяный в палатку, по пути на него напали и ограбили, потом провал в памяти, и обнаружился он уже ночью в больнице. Первый и последний раз в жизни я слышал, чтобы он рассказывал историю без усмешки, бравады или наущения, но с откровенной тоской. Он говорил, что у него пытались отрезать палец вместе с кольцом, и просил идти помедленнее, жалуясь на предположительно сломанную ногу. Я в порядке утешения сказал, что в случае перелома он навряд ли бы смог передвигаться даже по скромному периметру «Трансильвании», на что Летов хмуро возразил: «Я бы – смог».
Заказ, который он забирал из магазина, оказался неполон: очередной выпуск поп-психоделической серии Fading Yellow не успел доехать, и я уверил его, что прослежу за доставкой импорта. Вообще, вся эта возня с компактами выглядела как некий ритуал по обретению вотивных предметов. Казалось, что он не коллекционирует диски, но участвует в обрядовом процессе циркуляции музыки: чтобы записывать свое, нужно непременно поставить на полку что-то чужое в качестве ритуального приношения.
Наташа Чумакова рассказывает: «У меня есть фотография с его дня рождения 2006 года, мы ходили из дома на реку, а это довольно далеко, и он там сидит с яблоком в руке ужасно радостный. В 2007-м отправились туда же, и я сняла его на том же месте – но это небо и земля с разницей в год. Дальше, за редкими просветлениями, были довольно мрачные времена. Этого, конечно, хватало и раньше, но не в таких масштабах. В середине января он стал гадать по И-цзин, и ему выпал конец. А там же считается, что перегадывать нельзя. Он вообще крайне редко гадал по И-цзин, для него это была важная тема – он в свое время специально ездил в Томск за распечатками. И после этого он ходил совершенно черный, а через две недели все-таки решил перегадать. Ему выпало начало, и последние две недели жизни он пребывал в абсолютной эйфории. Причем никогда раньше в жизни ему эти гексаграммы не выпадали».
В тот период он любил повторять, что смерть – событие того непринципиального рода, как если б у аквариума, погруженного в океан, лопнули стенки. Тогда я как-то не замечал (да и он, кажется, тоже), что это почти прямая цитата из его старой песни «Заговор»: стань таким, как стекло в воде. Однажды, году в 1994-м, я оказался в небольшой компании где-то в районе «Коломенской», и с нами был, в частности, такой олдовый хиппи и известный в совсем узких кругах поэт по прозвищу Злыдень. В какой-то момент он заторопился и, сославшись на какие-то неведомые дела, ушел, а мы продолжили. Когда через несколько часов я вышел из квартиры, то обнаружил, что Злыдень сидит в подъезде на подоконнике и преспокойно пьет один, находясь при этом в прекрасном расположении духа. Мне кажется, Егор надеялся разглядеть в факте смерти подобную расширительную возможность: уйти из квартиры, но остаться в подъезде.
За несколько дней до смерти он позвонил, и это был другой человек. Он был абсолютно трезвый, но при этом страшно веселый и оживленный, рассказывал, как недавно перезаписал свой вокал в одном из готовящихся к изданию концертников: не понравилось, как там спел, сел дома и записал голос заново. «А что, Rolling Stones тоже так делают», – уверенно сообщил он. Он звал в затяжные гости на новую квартиру: собственно садиться писать книгу. Сказал, что придумал, с какого именно стихотворения она должна начинаться: что-то из самого его раннего, чуть не первое. Я уже начал прикидывать даты, а вечером заехал в «Трансильванию» за тем самым недостающим выпуском Fading Yellow.