Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 39)
Сергей Попков рассказывает: «Я заходил к нему 18 февраля, принес авиабилеты: куда-то мы должны были лететь через несколько дней. У Егора всегда хранилось для меня в холодильнике темное пиво. Ну и он выпил баночку своего светлого, я – темного, на том и разошлись. А на следующий день в три часа раздался звонок от Натальи».
И снова это случилось со мной в переходе метро – только теперь на «Киевской»-кольцевой, часов в семь вечера. Мне вдруг позвонил Игорь Вдовин и спросил, правда ли это. Еще через несколько минут я знал ответ, и он был утвердительным. Тогда в 16 лет, в другом переходе, услышав «Все идет по плану» в исполнении безымянного тенора, я перешел на красную ветку и поехал куда-то в собственное будущее. Но теперь ехать мне было некуда, и я поднялся по эскалатору на улицу – искать кассу с авиабилетами. На следующий день в самолете Москва – Омск раздавали «Коммерсант», где уже был замастырен некролог с непотребным названием «Прошедший по плану». В Омске было очень холодно. Егора не отпевали, поскольку крещен он был, как водится, снаружи всех измерений. Он в свое время отказался от платной церемонии в Иерусалиме, традиционно взбешенный фактом сочетания денег и сакрала, и в итоге окунулся на Голанских высотах в Иордане и освятил себя сам при участии крещеного Попкова, тем самым возведя свой принцип DIY в своеобразный символ веры.
Впрочем, значительное количество священников самых разных конфессий потом служили на 40 дней уже по собственным инициативам.
Когда стали выносить гроб, его ноги в неизменных и теперь уже оставшихся вечными кедах содрогнулись – я почему-то отчетливо вспомнил, как он сидел, горделиво вытянув их, в такой же обувке в эфире «Программы А». С того дня он проходил в подобных кедах без малого 14 лет.
Как только мы доехали до кладбища, на небе образовалась радуга, что, кажется, никого особенно не удивило, поскольку смерть Летова представлялась куда более сверхъестественным событием. На поминках я калейдоскопом помню Манагера, Кузьму, Климкина, Джеффа, Джексона и еще рослого старого хиппи по прозвищу Джетро из Академгородка, который не выговаривал букву Р. Из-за этого логопедического изъяна вышла даже крошечная склока: произнося поминальный тост и перечисляя музыкантов, Джетро называл присутствующего Аркадия Климкина Аркашей, но получалось у него «Алкаша», как он ни старался. Из всей Москвы на похороны приехало всего четыре человека, включая меня. После поминальной трапезы компании разделились, я был в той части, что ушла к человеку по имени Костя – омскому шоферу-меломану, с которым у Летова был регулярный пластиночный контакт. На поминках Янки Егор до одури и плясок слушал песню Kinks «Rosie Won’t You Please Come Ноше». На его собственных ночных проводах в этой роли для меня выступила неслыханная доселе вещь группы The Koobas «You’d better make up your mind» – плясать, положим, не плясали, но с тех пор обе песни у меня соткались в одну звенящую похоронку, тем более что они одного 1966 года выпуска. Я тогда ничего не знал про The Koobas. Костя сказал, что они из Австралии, и я снова вспомнил ту книжку про больного мальчика, сумевшего прыгать через лужи.
Седьмого марта 2008 года в «Олимпийском» Егору Летову была посмертно присуждена «Премия в области рок-н-ролла»
от «Нашего радио», получил ее директор группы Сергей Попков. Он потом вспоминал: «От этого скандирующего „Олимпийского“, от этого переобувшегося в воздухе „Нашего радио“, от этого Запашного, который мне почему-то все это вручал, – в общем, от квинтэссенции всего того, чего быть не должно, я нажрался в хлам, и все кончилось некрасиво. Я ворвался в гримерку к Земфире, пытался расколотить ее приз, кричал, что хрена ли ты понимаешь – чтобы такое получить в этой стране, надо сначала умереть! Меня как-то тихо выслушали, хотя в гримерке она была со всей свитой. Потом я пошел давать пизды Козыреву, но Козырев тоже никак не отреагировал – стоял молча и смотрел в пол, пока девочки из „Нашего радио“ не увели меня куда-то».
По странному стечению обстоятельств в том же 2008-м в Москву потянулись все инициаторы панк-рока: летом приезжали Sex Pistols, а осенью – Игги Поп со Stooges. Я съездил в Альмерию взять интервью у Игги – передо мной сидел сановитый загорелый черт (не зря хромой) с сияющей голливудской улыбкой и светящимся нимбом «хоть бы хны» над хитрющей головой. Я смотрел на него, спрашивал что-то невпопад про Кима Фаули и на контрасте вспоминал нашего бледнолицего дерганого Егора и пророческую фотографию, где он покоится в темных очках под сибирским снегом. Захотелось адресовать Игги вопрос, который году в 1992-м один барабанщик (впоследствии звонарь и священник) задал при мне знакомому гитаристу: «Музыкант ты, конечно, классный, но какова твоя нравственная позиция?»
Все, происходящее с фигурой Егора Летова после его смерти в общественном сознании и культурном поле, в достаточной мере исчерпывается текстом песни «Без меня». В большинстве случаев можно ограничиться даже и одной строкой: «Без меня – анекдот с бородой». Massive Attack исполняют «Все идет по плану»; Федор Бондарчук декламирует строчку из «Русского поля экспериментов» в проекте «Медузы»; Ксения Собчак публично журит Михаила Зыгаря за то, что тот в книге «Все свободны», посвященной выборам 1996 года, не уделил внимание Летову как бунтарю и бдительному гражданину. Одна патологоанатомическая контора попросила разрешить ей использовать в качестве слогана строчку: «А вдруг все то, что ищем, обретается при вскрытии телесного родного дорогого себя?» Отдельные энтузиасты стали производить настенные виниловые часы с атрибутикой Егора, кто-то начал выпускать ежедневники «Все идет по плану». Летов стал всплывать в самых причудливых социальных контекстах – ирония еще и в том, что после смерти он опять вернулся в кинотеатры, где гремел в 1990-е годы, – только на сей раз в виде фильма-концерта «Сияние обрушится вниз», да и кинозалы стали куда как презентабельнее, «Октябрь», к примеру. С одной стороны – шоу в закрытом клубе-шато «Фантомас» (спектакль «Сияние» с аранжировками вышеупомянутого Игоря Вдовина, к слову, очень достойный, – почему-то больше всего меня удивило, что Алиса Хазанова для этой роли выучила предельно витиеватый текст песни «Заплата на заплате»; не уверен, что сам Егор сумел бы его воспроизвести без запинки). С другой – в разнообразных дешевых наливайках появились музыкальные автоматы, в которых за 50 рублей можно заказать, например, композицию, транскрибированную как «Русское поле ЭКСТРЕМИСТОВ».
Помню, как-то выпивали с милейшим П.С. Лунгиным, тогда как раз вышел его фильм «Братство», где звучат «Все идет по плану» и «Солдатами не рождаются». Спрашиваю: «Пал Семеныч, ну вам-то зачем Егор понадобился?» А он мне: «Как это зачем? Я фанат!»
В общем, похоже, единственное, чего недостает в подобном ряду, – это инициативы по установлению памятника Егору вместо Дзержинского. Он, кстати, давал концерт прямо на Лубянской площади – в 2003 году.
Интересно, как людей в принципе не отпускает казус Летова, что, в общем, давно уже вышло за рамки траура, запоздалого почтения-прочтения или клинической ретромании.
Очевидно, он пробил психологическую отметку, за которой «Гражданская оборона» начала превращаться в некую гиперболу реальности – как будто при дневном свете включили еще и электрическое освещение. Джулиан Барнс не так давно написал, что цвет у Ван Гога выполняет функцию шума. В этом смысле летовские шум и гам оказались цветные, как он, собственно, и предупреждал давным-давно. Летов говорил правду на придуманном языке, играл на придуманном звуке и увещевал придуманной интонацией в невыполнимых интерьерах. Его альбомы напоминают идеальные убежища, где всегда, однако, случается разгерметизация, которую он не то приветствует, не то заклинает своим «урбаническим хохотом», сглаживающим различия между депрессией и эйфорией.
Летов производил впечатление человека, чего-то ожидающего и караулящего. Выдавая тот или иной монолог, он в какой-то момент всегда прерывался и всматривался в собеседника – следил за реакцией. Евгений Колесов вспоминает: «Общение с ним всегда оборачивалось особенным состоянием, что меня всегда изумляло. Интенсивностью своих речей он вырывал тебя из контекста и двигал куда-то в нужном ему направлении. Так было с самой первой нашей встречи, еще зимой 1989 года, в Горьком. Я собирался делать в Череповце фестиваль рок-акустики, ну и приехал с ним договариваться, так и познакомились. После концерта поехали на какую-то хату, ну, классическая вечеринка тех лет, сели с Егором в коридоре, и все ушло в общение. Оратор он был настоящий. На „Рок-акустику“ он, впрочем, так в итоге и не приехал – сказал, что опоздал на поезд».
От самой «Обороны» исходило большое чувство непосредственного будущего – при всей их ориентации на калифорнийский архивный рок и прочую звукоизвлекающую наследственность. Егор однажды сказал, что его песни ценны не сами по себе, это вообще не искусство, но стрелки, указывающие нужные направления и неизведанные территории, – возможно, эта функция разведчика как раз более всего и привлекает двадцатилетних, которые сетуют на недостаточный ассортимент ГО в Apple Music. «Оборона» – это такой вечный движ в себе, она выдает ориентиры и координаты, а дальше – думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь (кстати, эту песню Летов планировал записать на «Звездопаде»).