Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 40)
Кстати, о «Звездопаде»: интересно, что трибьюты, изготовленные в честь самого Летова, почти никогда не удавались (с другой стороны, а кому здесь они удавались?) и больше напоминали невольные пародии, а вот как раз сознательные пародии на него бывали очень даже ничего. Я уже упоминал форсированную переделку «Все идет по блату» сибиряков «Флирт»; среди других достижений можно отметить квазилюбительскую московскую группу «Палево» с песенками «Как массовка, так и я» (про травяной трип в составе театральной массовки) и «Новый 37-й» (про изменившийся маршрут автобуса). Выдающимся особняком стоит композиция сайд-проекга коллектива «Братья Шимпанзе» – «Мистер Жмурь и Пастор Шняга», составленная из трех выверенных строчек: «У Боярского не женское лицо – в это трудно поверить, но надо признаться, что я – не верю Боярскому». У рэпера Славы КПСС была композиция «Я Летов», интересная больше своими поддавками с идентичностью. Сергей Шнуров брался и за «Мою оборону», и за «Вновь продолжается бой», но звучало это, мягко говоря, странно. Впрочем, в предметную память о Летове он вложился вполне ощутимо, дав по секрету 10000 евро на кладбищенский памятник (это случилось еще в долабутеновские времена, так что сумма для него была не самой бросовой, особенно если учесть, что с Летовым они пересекались два раза в жизни).
Псой Короленко, который весьма удачно перепел «Без меня» (причем с участием лауреата «Грэмми» Фрэнка Лондона) для трибьюта «Медузы», еще в мае 1999 года на квартирнике довольно остроумно спел галичевскую песню «Спрашивайте, мальчики» в летовской манере, но запись ее сохранилась, кажется, только в моей диктофонной версии. Впрочем, сам по себе этот жанр отличается врожденной неблагодарностью. Как говорит Леонид Федоров: «Егора, как Высоцкого, бессмысленно перепевать. Некоторые люди десятилетиями такие вещи ищут и так и не находят, а у него это было от природы».
Напряжение, которое исторически существовало между «Гражданской обороной» и государственными структурами, моральными кодексами и эстетическими нормативами, по сути, не может исчезнуть. Регулярные волны посмертного признания не в состоянии отменить простого факта, что многие вещи Е. Л. плохо вписываются в расклады современности.
Если в позднем СССР он схлестнулся с карательной психиатрией, а в России 1990-х имел дело с бойкотом со стороны музыкальной индустрии и влиятельного культурного сообщества в целом, то по нынешним меркам за песни вроде «Суицида» или «Убивать» Летов уже имел бы значительные шансы попросту сесть.
Его сочинения периодически всплывают в разнообразных уголовно-процессуальных контекстах: так, песню «Слава психонавтам» изъяли из «ВКонтакте» за вольное обращение с известной темой. В марте 2021 года в Сибири на группу школьников-анархистов завели уголовное дело по обвинению в терроризме – эксперты пришли к такому выводу, в частности, на основе переписки подростков во вконтакте и телеграме, где они высказали любовь к белорусским протестам, желтым жилетам и песням Егора Летова. Русское поле экстремистов, как и было заявлено в том музыкальном 50-рублевом автомате.
В самом фундаменте «Гражданской обороны» заложено неубиваемое ощущение подвоха. Любая новая форма внешнего приятия автоматически запускает ответные защитные механизмы, и навряд ли эта группа когда-нибудь будет приручена окончательно. Летовская независимость – это не постная константа, в разные времена она меняет обличья, превращаясь в неуместность, непричастность, несовместимость и прочее неверие в анархию и неоставление следов на снегу. Его синонимические ряды шире, чем общепринятые границы антонимов. Утвердительная приставка «не» бежала впереди паровоза. Она и сейчас там, поэтому, как только где-нибудь во всеуслышание начинает звучать «Летов – он такой, Летов с нами, уж Летов бы наверняка», сразу возникает знакомое предательское ощущение: похоже, что это уловка, похоже, что это нехватка. Попытка навязать ему посмертный выбор между двумя основными пожеланиями нашей эпохи («Россия будет свободной» или «Путин, введи войска») обречена на промах. Когда Захар Прилепин пишет, что Летов поступил бы с Донбассом точно как Путин, или когда Олег Кашин затягивает на Болотной «Все идет по плану» – в этот самый момент Летов и исчезает, как измельченная картина Бэнкси, а вместо него высвечивается надпись: «Я там, а вы здесь, счастливо оставаться». Летов в принципе ненадежный козырь – он скорее джокер и слишком самоназначенец, его скрижали не годятся в скрепы. При этом делить Летова – занятие исключительно благодарное, потому что он раскидал огромное количество самоценных пасхалок: каждому своя.
Я, собственно, и сам такой же – тот еще апроприатор. Я не утверждаю, что Летов выступал бы за Донбасс (хотя мне известно, что во время былых украинских гастролей Егор, например, принципиально не хотел играть во Львове, всерьез считая его городом бандеровцев). Не заявляю, что он поддержал бы Болотную (хотя я в курсе, какое отвращение он питал к организующим особенностям отечественного миропорядка). Однако ж я тоже тяну Егора в какие-то свои пространства: в Красково, на голубую табуретку, на первомай 1998-го с живым Лимоновым, на 66-й этаж Эмпайр-стейт-билдинг, в конце концов. Я что-то пробовал доказать, припомнить, распознать и срисовать, но книга на исходе, и я чувствую, что самого Егора здесь нет.
А его и не должно было быть. Вероятно, осознание этого неприсутствия есть наиболее естественный способ приблизиться к нему как к несметному множеству.
Но что тогда есть? То, что всегда и было, – ведь единственная причина и нынешнего взлета популярности, и поклонения 30-летней давности, и песен за 50 рублей, и трибьютов, и памятников, и аэровоздушных номинаций, и всего, что еще будет связано с именем Е.Л., давно прописана, и состоит она в том, что «был невъебенный праздник, и он посредством нелепого чуда записи остался и продолжается для всех тех, кто еще имеет уши». Стойкая ненависть в его адрес, столь характерная для представителей моего, да и его собственного поколения, постепенно сходит на нет. Ее сменяют посмертные восторги и благодарности новой молодости. То, что казалось назойливым неадекватом, с течением времени стало восприниматься как досужая подлинность. Летов зазвучал поверх голов – течение времени и обилие информации, как ни странно, пошли ему только на пользу. Вероятно, никто из юных адептов уже не считывает генеалогию-хронологию тех или иных песен, да этого и не требуется. Собственно советское, или антисоветское, или криптосоветское – все это перестало быть важным, превратилось в сплошное калейдоскопическое радение, один общий задел непримиримости. Это примерно как предатель Лазарев-Заманский в финале «Проверки на дорогах» бьет из пулемета (в частности, по Бурляеву, которого мы уже упоминали тут в связи с Егором), и в последних секундах своей немыслимой пальбы он начинает кричать. Вот это и есть Летов. Он в равной степени может отсылать и к местному опальному кино 1970-х, и к военной прозе, и к самой исторической войне, не имея для этого вроде бы никаких формальных оснований. Но есть некая общая (анти)житейская пропитка, что связывает его со множеством других миров. Потому его темный дух и одновременное чувство противофазы и опоры стали казаться чем-то вариативным и способным к регулярному воспроизводству во «включенных» и мобилизующих контекстах. Клейст мрет, и мрет, и мрет. На альбоме «Солнцеворот» подобное чувство повторения невозможного называлось словами «Всякий последний раз».
А само искушение таким, с позволения сказать, праздником может оказаться непреодолимым по причинам, давно описанным.
Так рассуждает черт в «Докторе Фаустусе». В его обращении «дружок» мне с некоторых пор стала чудиться интонация никем не предугаданного певца-искусителя, чья сила убеждения оказалась длиннее его житейского присутствия, сильнее естественных предубеждений и глубже большинства догадок, которые мы строили на свой счет.
И это все обычно называется, сынок, – реанимация.
20. В НЕБО ПО ТРУБЕ
В электричку я захватил старую книжку Чеслава Милоша. Он уже упоминался в прошлых главах, да и вообще я все больше стараюсь свыкаться с его настроениями. Когда я в тамбуре наугад раскрыл мягкое чтиво, мне выпало стихотворение «Чему я научился у Жанны Герш». Жанна Герш была другом и переводчиком Милоша, но известна она в первую очередь как швейцарский философ, ученица Карла Ясперса, видная правозащитница и апологет свободы. В 1960-е годы она возглавляла некий философский отдел ЮНЕСКО, потом активно участвовала в работе Социал-демократической партии Швейцарии, но вышла из нее в 1992 году, после того как тамошнее руководство выступило за легализацию наркотиков. Должен признать, что лично я ничему не научился у Жанны Герш. Однако сама конструкция стихотворения, состоявшего из 12 тезисов, мне понравилась, и я стал наскоро набрасывать на форзаце нечто похожее, но по вопросу собственной озабоченности. Двенадцать, пожалуй, много, до Краскова я едва ли б успел, поэтому решено было уложиться в десятку. Собственно, первый же тезис я смело позаимствовал из милошевского стиха, так как он без купюр вписывался в новый контекст. Итак – чему я научился у Егора Летова: