Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 22)

Сама «ГрОб-студия» располагалась в их бывшей с братом детской комнате омской квартиры, и у Летова на альбомах предостаточно нежновозрастного материала: тут и «Приключения медвежонка Ниды», и строчка «Чтобы детство мое не смешалось в навоз», и песня «Детский мир», и альбомный заголовок «Игра в самолетики под кроватью», и, наконец, «Передозировка» с ее скакалочным ритмом (там вся песня выстроена так, что «передозировка» звучит как «газировка»). При этом нельзя сказать, что он эксплуатировал детские материи. Инфантилизм как прием был ему скорее чужд: он не оглядывался, не задерживался и ребенком не притворялся. Детство было, черт с ним, с детством, как пел он сам на мотив Неумоева. В ответ на вопрос, кого бы он в случае чего бросился спасать на выбор – старика или младенца, – Егор голосовал за старика. Это немного сродни тому, что Пришвин в дневниках начала 1940-х годов называл детством без детскости: «И теперь думаю: до какого же отчаяния в человеческой лживости мог дойти Христос, если мог сказать современным ученейшим и мудрейшим людям: будьте как дети». У Егора была навязчивая идея, что за все придется платить. В его образной системе детство – просто еще один повод для предстоящей расплаты, именно поэтому Незнайка опять-таки ПЛАТИТ за свои вопросы, а устами ребенка глаголет то яма, то пуля. Ближе всего к этой теме он подошел (по большому счету, и закрыл ее) на альбоме «Прыг-скок», когда ему не исполнилось еще и 26 лет. К пластинке прилагался подзаголовок «Детские песенки», хотя там и так все понятно уже по одному обилию уменьшительных суффиксов: дурачок, червячок, трамвайчик, мишутка, свечка, колечки, звездочка, песенка, травка, прутик, хвостик, листок etc. По той же ребяческой линии проходят дразнилка про Вудсток и Кастанеду и следующая за ней песня про маленького принца. Еще одна характерная подробность: Летов вставил в неумоевскую песню «Красный смех» антиперинатальный выклик «Живите дольше, рожайте больше!», которого в оригинале и близко нет. Пластинка сохраняет свои неотенические свойства вплоть до финальной композиции. И там ребенок исчезает. Он превращается в безликого пассажира, и присущие детству качели летят без него. Он соскочил. Жоэль, Ноэль и Ситроен покинули клетку в неизвестном направлении. В этом исчезании детского состоит главный горький страх «Прыг-скока» и переход в другое, черное измерение. Потерю такого бойца отряд не может не заметить, поэтому «Прыг-скок» звучит совершенно отдельно от всего альбома. Все предыдущие песни – это сколь угодно драматичный и сплошь на нервных окончаниях, но тем не менее детский взгляд на мир (бедствия – не что иное, как детская игра, если по Плотину), в котором все земное так или иначе сводится к обиде, игре и сказке. Смерть – это поход плюшевого медведя на Берлин. Здесь есть место пусть призрачному, но утешению извне («Кто-то там вспомнит», «Моя мертвая мамка вчера ко мне пришла» etc.). Песня «Дурачок», помимо всего прочего, является плачем недавно осиротевшего сына. Но когда Летов в конце «Прыг-скока» дрожащим голосом шепчет «Все образуется», это он успокаивает сам себя – оставшись один на перепутье между миром живых и мертвых (он действительно примерно там и находился в момент сочинения песни, в которой изначально было чуть не в три раза больше куплетов, – с сорокаградусной температурой, что не снижалась неделями, и без сна). Сам по себе.

Леонид Федоров рассказывает: «Я считаю, что лучшая песня русского именно рока – это, конечно, „Прыг-скок“. Великое произведение, никто даже и близко не подошел по чистоте, мощи и музыкальности. Мне как-то Игоряша Крутоголов говорит: а давай сделаем „Прыг-скок“ – у нас тогда была презентация альбома на стихи Хармса в Тель-Авиве. Он крайне серьезно к этому подошел, расписал мне все ноты на два листа, чтоб я не мучился. Там же довольно сложная ритмическая структура на самом деле. Очень небанальные аккорды, хотя кажется, что просто. А поет он еще сложнее. Я сел, что-то там учил, но в итоге перед концертом сказал Игорю: понимаешь, если мы сыграем ее в начале, то все остальное я просто не смогу спеть. А если мы сыграем ее в конце, я к тому времени буду настолько уставший, что уже не вытяну ее. Так что, если хочешь, давай просто сыграем одну песню – „Прыг-скок“ Егора Летова, – и все, а потом поставим пластинку. Так и не сыграли».

«Мы все родом из детства», – заявил Летов в интервью газете «День» летом 1993 года, слегка проговорившись об истинных причинах приверженности советскому строю. Это довольно спекулятивная редукция: списав все на детские ощущения, мы получаем вытяжку всего наилучшего, что случилось в СССР, и автоматически выносим ему восторженнооправдательный приговор. Таким приговором в итоге стал «Звездопад», самый детский согласно этой логике его альбом, своеобразный зазеркальный ответ «Прыг-скоку». Строго говоря, известный политический прорыв Летова следовало бы назвать не русским, а советским: в конце концов, он все-таки пел «И Ленин такой молодой», а не «Романс генерала Чарноты».

Нельзя сказать, чтобы этот подход был уникален. Например, для эзотерических музыкальных подпольщиков 1980-х, типа Бойда Райса или Дэвида Тибета, пристрастие к девичьей поп-музыке 1960-х или изображениям котов или детей, слушающих на полянке рассказы музы Клио, было еще одной эмблемой расхождения с современным социумом. Вообще, интересно сопоставлять летовские придумки с восьмидесятническими европейскими процессами. Например, на обложке «Звездопада» красуется дерево работы Михая Даскалу. Но похожее дерево было и у Talk Talk на Spirit Of Eden (1988) (вообще, в них странным образом есть что-то общее; я ни разу не спрашивал у Егора об его отношении к Talk Talk – но ведь и обложка 1986 года The Colour of Spring с ее бабочками тоже похожа на «Прыг-скок»). «Звездопад» с его гулким настоявшимся звуком (сказывалось тогдашнее увлечение Егора методом наложения гитарных партий) можно назвать полноценным хонтологическим альбомом. Хонтология как музыкальный жанр оформилась чуть позже, в середине нулевых, и пробовала описать звук чего-то несуществующего и призрачного. Впрочем, больших претензий на хронологическую самостоятельность там не было: в конце концов, термин взят у Дерриды из работы 1993 года, а музыка проекта Caretaker, вокруг которого строилось теоретическое обоснование жанра, была записана еще в конце 1990-х. Блеклый и намеренно потусторонний саунд «Звездопада» удивительно вписывается в эту концепцию ни живого ни мертвого. Он звучит не слезливо, не разухабисто, но со слегка отсутствующим драйвом, словно из серой чистилищной зоны, ни туда ни сюда, – отсылая к прошлому, которого толком и не было (отсюда этот растяжимый полумертвый звук). Советский песенный материал подходил для этой теории идеально – ведь и Деррида в свое время заговорил о хонтологии именно в связи с распадом СССР и последующим выбросом неупокоенной энергии из прошлого. Это, кстати, не первый случай, когда продукция «ГрОб-студии» невзначай совпала с зашифрованно-актуальными тенденциями. Таков, например, «Сулейман Стальский» – один из самых занятных именно с точки зрения жанровой эквилибристики альбомов «Коммунизма». Здесь Егор использует лаунж-музыку, на фоне которой Кузьма подает удивительный пример вокального свинга (песня «Комсомолу»). Лаунжкор стал более-менее повальным увлечением в середине девяностых, однако в первой половине десятилетия easy listening как средство выразительности был уделом больших выдумщиков и авангардистов, поэтому такие проекты, как KBZ 200 или Stock, Hausen amp; Walkman, использовали коктейльно-джазовую продукцию именно в целях остранения и абсурдизации – примерно так, как это было проделано на «Сулеймане Стальском».

«Звездопад» был логическим завершением летовского увлечения советской мелодикой. В нашей университетской компании году в 1993-м ходила пьяная кассета, на которой кто-то не поленился и собрал вытяжку из советских песен с альбомов «Коммунизма»: Пьеха, Ободзинский, Барашков, Королев, «Голубые гитары», Мулерман etc. По большому счету, случившийся в середине 1990-х ретротопический разворот в сторону советской песни (а он произошел одновременно как в эстрадной, так и в рокерской тусовке: с одной стороны – «Старые песни о главном», с другой – «Митьковские песни») происхождением обязан все-таки Летову. Он первым придумал петь соответствующий материал (в неиздевательском ключе): песня «Туман», открывшая альбом «Хроника пикирующего бомбардировщика», была записана еще в СССР, в 1990 году (эту же песню Колкера перепел потом и Розенбаум, раз уж мы вспомнили тут «Романс генерала Чарноты»). Гребенщиков, впрочем, начал петь Вертинского и того раньше, но последнего все-таки сложно отнести к советским композиторам.

Сергей Попков вспоминает: «Для Летова Советский Союз был бытовой, умилительной, почти пасхальной системой защиты, как мамка. Страна осталась в ярких воспоминаниях о том, как они в детстве гоняют за школой на хоккейной площадке в футбол, и, когда начинает смеркаться, чьи-нибудь мамы выглядывают из окон и кричат „Юра, домой“ или „Паша, домой“ Для него эти крики „домой“ стоили существования СССР, равно как и ключи под ковриком, снабженные запиской „ключ под ковриком“ Судя по ранним песням, такого о нем не скажешь, но в Егоре всегда уживалось много личностей – я, например, не знал более законопослушного человека, чем Игорь Федорович».