Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 23)
Но Летов приравнял СССР к детству в силу невозвратности обеих историй – опять-таки детство без детскости, детство с огромным отягощением, как обращение «сынок» в припеве «Реанимации». Он сместил акценты в свойственной ему манере. В его версии гайдаровской «Голубой чашки» на первый план вышло бы то обстоятельство, что чашка, как ни крути, разбилась и никто не крикнет: «Егор, домой!» Разбилась чашка, значит, не поймать – во всеуслышание спето на том же «Прыг-скоке».
Почему, например, бессмысленно сейчас снимать художественный фильм про Летова? Да его играть некому, чисто типажно. Его типаж как раз и остался в Советском Союзе. Например, Бурляев в юности его мог бы изобразить (не зря же у Егора есть песня «Иваново детство», а сам Бурляев однажды дал разрешение на концерт «Гражданской обороны» в кинотеатре «Эльбрус», имея некоторое отношение к его руководству). Кроме того, на Летова удивительно похож молодой Василий Ливанов в калатозовском «Неотправленном письме» (1959).
Отсутствие собственных детей, как правило, компенсируется чувством внутреннего ребенка – и таких историй было в изобилии. Например, летели в 1999 году из Нью-Йорка в Москву после гастролей. Летов потребовал выпить, но после ряда американских приключений сопровождающие ему в этом наотрез отказали. Когда принесли слабое утешение в виде томатного сока, он резким движением оттолкнул стаканчик, расплескав содержимое по салону и его обитателям. Подошла стюардесса и предупредила, что в случае еще одного такого русского прорыва дальше качели точно полетят без пассажира, которого ссадят в ближайшем аэропорту. Егор надулся, отвернулся к окну и так просидел весь полет до Москвы, словно Ноэль, Жоэль и Ситроен в одном недопонятом лице.
11. АРМАГЕДДОН-ПОПС НУЛЕВЫХ
Есть определенный соблазн связать возрождение как самой «Гражданской обороны», так и интереса к ней с рокировкой Ельцин – Путин и соответствующей сменой идеологических настроек. Но никакой специальной исторической правды в этом не будет. В отличие от, например, газеты «Завтра», которая немедленно почуяла имперский потенциал свежеустановленного режима (прав был Бердяев, заметивший: «Приходится с грустью сказать, что святая Русь имеет свой коррелятив в Руси мошеннической») и с ходу пообещала «За Путина – врежем», Летов в подобных реверансах замечен не был. Впрочем, в «Контркультуре» 2001 года в беседе с Сергеем Жариковым он действительно признаёт, что в погоне за вечными коррективами собственного мифа договорился уже до того, что поддерживает действующего президента в знак некоего абсурда. Далее Жариков предлагает ему плотнее взяться за тему неоконформизма и в интересах рок-н-ролла и истинного сопротивления системе притвориться новым русским в сауне с проститутками, на что Егор, будучи человеком куда более простодушным и прямодушным, рекомендует вооружить подобной стратегией непосредственно саму группу «ДК». Тем не менее нельзя отрицать, что его строчка 1993 года «Поднимается с колен моя Родина» по совпадению стала одной из идеологем нового порядка (именно с «Родины» он начал выступление в клубе «Точка» в 2002 году – на том же концерте едва ли не единственный раз за десятилетие сыграли редкие для живой передачи песни «Здорово и вечно» и «Парадокс»).
Формально его радикализм никуда не делся – в 2000-м Летов еще носил гитару на патронташе, толкал коммунопатриотические речи и оставался привычным жупелом для центровых медиа (если не считать демарша, который устроил «МК-Бульвар», неожиданно поставивший в октябре 1999 года Летова на обложку с выносом «Людей не жалко». Она в тот год еще висела в редакции «Афиши» на стене в качестве молчаливого укора руководству – учитесь искусству кавера). Концерты по-прежнему отменялись со ссылками на былой политический обскурантизм: так, в разные месяцы нулевых был отменен концерт в Нижнем Новгороде; в Минске еврейская община резко воспротивилась выступлению, заподозрив автора песни «Общество ,,Память“» в антисемитизме, – концерт тогда отстояли, но перенесли на день; в Ригу же Летову и вовсе запретили въезд на 99 лет вперед.
Новых альбомов и песен не было – их заменяли упорные небеспочвенные слухи о нарастающей алкоголизации лидера. Колесов вспоминает: «У Егора, несмотря на все тогдашние пьянки до мясного состояния, была невероятная сила воли. В любом состоянии он всегда выходил играть, хотя мог бы просто сказать: идите нафиг, ломает сейчас песни петь. Ничего страшного бы не случилось. Но он реально как свой долг это воспринимал. И он в итоге взял себя в руки и выкарабкался. Я не думаю, что Игорь Федорович сильно менялся в течение жизни, уж князем Мышкиным, как его кто-то назвал, он точно никогда не был. Конечно, он мог генерировать разный образ, но суть его всегда была одна: слом, выход за рамки и пределы, что-то предреволюционное. Когда мы только познакомились, в 1989 году в Горьком, он меня поразил тем, каким неожиданными могли быть его решения и суждения. Меня абсолютно завораживало то, как иные вещи в принципе могли прийти ему в голову».
17 декабря 2000 года Летов сыграл акустику в клубе «Проект ОГИ». Формально ничего сверхъестественного – маленький подвальный клуб, не самое сногсшибательное выступление, программа старых песен. Однако это был мощный и непредвиденный символический жест, своего рода «Русский прорыв» наоборот. «Проект ОГИ» тогда был главным местом силы всей литературно-художественной интеллигенции либеральных по умолчанию умонастроений. Сам факт появления там Летова с его застоявшимся красно-коричневым реноме представлялся чем-то вроде визита дьяволенка Валентина Компостерова (Баширов) на академическую дачу в незабвенном к/ф «Дом под звездным небом». Тем более что Митя Борисов с компанией, открывшие этот клуб в самом конце 1999-го, всегда отличались повышенной щепетильностью в подобных вопросах. Я это запомнил с тех пор, как поработал охранником на праздновании Дня взятия Бастилии в бассейне «Чайка» летом 1996 года. Мероприятие курировал Борисов, поэтому часть охраны составляли филологи из его родного РГГУ, а другую часть привел я с филфака МГУ. В какой-то момент на вечеринку заявился Лимонов. Фракция охраны РГГУ вознамерилась его выставить, чему, естественно, воспротивились университетские филологи, традиционно отличавшиеся более широким политическим кругозором. Пока обе наши силовые башни пререкались о модусах рукопожатности, вождь НБП отужинал и отбыл, причем кто-то из его свиты прихватил с собой ящик охраняемого нами французского вина.
Арт-директор «Проекта ОГИ» Михаил Рябчиков вспоминает концерт так: «У нас был опыт работы с „Гражданской обороной“. В 1997 году мы делали концерт в „Крыльях Советов“ на „Белорусской", где я активно помогал охране и все ужасы панк-мероприятия видел воочию. Поэтому мы загодя договорились с ближайшим отделением милиции, поставили уазик в нашем дворе. Кроме того, мы всячески постарались, чтобы информация о концерте осталась в рамках ОГИ и ни в коем случае не просочилась в фанатские сообщества. В итоге получился, кажется, самый тихий и камерный концерт за всю карьеру Егора Летова. Егор был абсолютно трезвый, очень серьезный, может быть, место как-то на него влияло, все же книжный магазин. Потом они еще у нас играли три раза с Сергеем. По деньгам мы работали от входа, и это как-то всех устраивало».
Следующей вехой на пути к социализации должен был стать сольник (вместе с Сергеем Летовым) в столичном музыкальном пабе «Шестнадцать тонн» осенью 2001 года. Туда даже собиралась приехать съемочная бригада ОРТ, но в последний момент что-то у них не срослось. В тот период все концерты обычно стартовали с песни «Мертвые». Этот не стал исключением, и Егор сделал примерно восемь безуспешных попыток начать ее исполнение, прежде чем присутствующие поняли, что он мертвецки пьян. Несмотря на то что в «Тоннах» не была сыграна целиком ни одна песня, концерт, в общем, состоялся: зал, оценив ситуацию, охотно спел за него, сам Егор устало, но честно отсидел на сцене около сорока минут, отвечал на вопросы («А где Манагер?» – «Какой Манагер?») и объявил о грядущем выходе советского кавер-альбома «Звездопада», точнее невыходе, поскольку, как он тогда выразился, «права у некоторых людей».
«Сколько он выпил?» – спросил я во время исполнения а капелла песни «Туман» у Колесова. У организовавшего этот концерт Жеки к тому времени уже съехала с лица столь характерная улыбка, делавшая его похожим на артиста Юрия Катина-Ярцева, и он хмуро поправил: «Надо спрашивать не сколько он выпил, а сколько дней он пьет. Началось в Николаеве».
Я посчитал: в «Тоннах» Летов играл 29 ноября. Концерт в Николаеве был 24-го.
Сергей Попков рассказывает: «Этимология пьяных концертов не так уж проста. Зачастую он их устраивал вполне сознательно, а не то чтобы его прямо несло. Ему это бывало нужно для определенных целей. Например, в Ровно было так. Организаторы поселили нас в гостиницу, потом везут куда-то в район хрущевок, с загадочным видом. Заходим в подъезд, поднимаемся в какую-то квартиру, и я с порога чувствую характерный запах оливье и запеченной курицы. Заходим в комнату, а там такой длинный стол, как на свадьбе, ломится от снеди, сидит куча народу – и вот приехал свадебный генерал, встречаем. Ну, Егор в этом смысле человек мягкий и понимающий, так что мы как-то очень аккуратно, чтоб никого не обидеть, оттуда свалили. А сами орги как раз родом из Ровно. Тогда они нас везут в какой-то шинок, типа у панночки – там внутри натуральная панночка с иссиня-черными волосами, горилка рекой и прочий такой фолк. Егор все это время держится, не употребляет, чего не сказать об организаторах. После этого, когда все уже окончательно бухие, нас ночью везут в женский монастырь, прибегает настоятельница в ужасе, а орги ей говорят: да ладно, это у нас тут гости из Москвы. Егор все это время, пока народ колобродил, терпеливо ждет.