Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 24)

Под утро в день концерта нас увозят в гостиницу, где он делает из всего происходящего какие-то необходимые ему выводы, садится в номере и в одиночку уделывается просто в хлам».

Вопреки озвученным в «Шестнадцати тоннах» опасениям Егора, «Звездопад» в следующем году был издан в фирме «Хор», а сам он после того случая завязал со столь раскрепощенными концертами.

Для более точного описания эффекта, который произвел тогда этот альбом на публику, мне придется воспользоваться жаргоном следующей эпохи: «Звездопад» именно что зашел. В 2002 году на этой волне группа сыграла больше сорока концертов и даже единственный раз в истории выступила на корпоративе – у «Евросети» по приглашению известного прогрессиста Чичваркина, о чем, впрочем, Егор вспоминать не любил. После серии выступлений в библиофильском «Проекте ОГИ» пошли концерты на менее притязательной питейно-продовольственной точке под названием «Майор Пронин». Тогда же вышел довольно дурацкий, но все же очерченный трибьют «Обороне» с участием Чижа, «Ленинграда» и «Ляписа Трубецкого».

Сергей Удальцов вспоминает: «В 2003 году Шевчук крайне позитивно где-то обмолвился о Летове, и я, воодушевившись, поехал в ДК Горбунова в надежде договориться о концерте. Приехал, начал приводить какие-то доводы, ссылался опять же на Шевчука, и в итоге Александр Ларин покойный сказал, типа, черт с вами, делайте, только просьба не перебарщивать с политической агитацией. Я не ожидал, честно говоря.

Конечно, в романтике кинотеатров с выбитыми стеклами, сломанными креслами и омоновцами была своя прелесть, но Горбушка предлагала качественно новый уровень – и по звуку, и по всему. Это был лучший концерт из тех, что мне довелось сделать. Зал был под завязку, несмотря на цены: даже VIP-ложи с билетами по две тысячи рублей, что казалось мне запредельной цифрой, потому что раньше мы делали билеты по сто-двести рублей. Егор с музыкантами останавливались уже не у меня в квартире, а в гостинице, но при этом они как были, так и оставались очень скромными людьми и не обуржуазились ни в коей мере. Да и отели тоже не отличались особой буржуазностью – однажды, например, я поселил их в гостинице при обществе слепых».

Модельер Денис Симачев начал использовать песни ГО в своих показах, но главное – под «Звездопад» стали до утра пить-плясать разные красавицы-актрисы и прочие доселе не замеченные в симпатиях к «Обороне» категории населения. Впрочем, у начавшейся легализации ГО были причины и помимо каверов на «Луч солнца золотого» и «На дальней станции сойду».

Во-первых, Летов, несмотря на годы изоляции, все еще обладал огромным запасом творческой прочности: 1990-е только закончились и никто не успел забыть ни «Дурачка», ни «Сто лет одиночества». Даже если бы он просто прогонял раз за разом программу из старых хитов, но в чуть более подходящих помещениях, нежели кинотеатр «Авангард», это все равно прошло бы на ура, учитывая, что многие из тех, кто слушал ГО с детства, ни разу не видели группу живьем. В этом смысле выступления в «Проекте ОГИ» сыграли значительную роль: возникла возможность послушать «Русское поле экспериментов» в самом центре Москвы, с графином водки и без радикального месива на входе и битого стекла – чем многие стали активно пользоваться (помню, на второй концерт пришел Михаил Леонтьев, тогда еще не в расцвете одиозности).

Во-вторых, пошла новая волна попустительства по отношению к советско-имперской повестке – особенно после того как рафинированное издательство Ad Marginem неожиданно напечатало роман Александра Проханова «Господин Гексоген» (летом 2002 года он получит премию «Нацбест»). Александр Иванов, основатель Ad Marginem, вспоминает: «Эпоха либеральных иллюзий сменялась эпохой более трезвой и ориентированной на внутренний ресурс, и наше участие в этой истории, конечно, Проханова резко легитимировало. Стилистический протест 1993 года вдруг стал возвращаться, и оказалось, что поражение было мнимым».

Надо сказать, что «протест 1993-го» стал возвращаться во многом благодаря скакнувшему качеству жизни – вдобавок подросло поколение, которое застало Советский Союз преимущественно в пересказах, а сидя в кафе «ПирОГИ» за тяжелым стаканом «Хугардена», чего б не порассуждать о большом сталинском стиле? В 1993-м революции симпатизировали с голоду, десять лет спустя – скорее от сытости.

В-третьих, своеобразным шагом по «окультуриванию» ГО стал неожиданный альянс Егора со старшим братом-духовиком Сергеем. Титулованный джазмен-авангардист, фактически Бутман от андеграунда в составе «Гражданской обороны» выглядел несколько по-цирковому, но его высоколобые сигналы до поры до времени неплохо сочетались с гаражной психоделикой Егора. Строго говоря, это не было таким уж прецедентом: саксофон звучит, например, в психоделической группе World Column 1968 года, Егор ее, скорее всего, слышал.

Наконец, в-четвертых, воспитанные на ГО перестроечные подростки (они же студенты начала 1990-х) выросли и начали делать какие-никакие дела – и возвращать соответствующие долги. Разумеется, преувеличением будет сказать, что вся Москва в начале нулевых изнывала «Дайте нам больше Летова». Но ей в этом немного помогли. Так случилось, что журнал «Афиша», где я служил по музыкальной части, к тому времени стал абсолютным и беспардонным законодателем культурных привычек. В 2003 году его возглавил Юрий Сапрыкин (предыдущий главред И.В. Осколков-Ценципер отличался, скажем так, сдержанным отношением к нашему герою) и немедленно назначил меня своим замом, а поскольку оба мы (справедливости ради, единственные в редакции) питали слабость к наследию Е. Летова, то «Афиша» на несколько лет превратилась в главный окологлянцевый рупор пресловутого егороцентризма. Как писали в журнале Billboard: «Инициатор „второго пришествия“ ГО – известный музыкальный критик Максим Семеляк, работавший в то время обозревателем „Афиши“ и посвятивший „Звездопаду“ целый разворот. Тогда слова „Гражданская оборона" на обложке еще казались очередным „афишевским“ чудачеством».

Целый разворот. Всего за шесть лет до смерти Летова это воспринималось как значительное достижение и одновременно чудачество.

Как бы там ни было, обстоятельства складывались удачно, и дальше слово было только за Летовым – останется ли это все в рамках «„афишеских" чудачеств» и ностальгических вечеров «Проекта ОГИ» в режиме «Продолжая продолжать» или выйдет на новый уровень.

В итоге Егор повторил историю с «Солнцеворотом» и «Невыносимой легкостью бытия» – снова была выпущена связка из двух альбомов, совершенно родственных по звуку и значению. Почти все песни «Реанимации» и «Долгой счастливой жизни» были написаны в одно время. В начале 2004 года Летов сделал демозапись (гитара и барабаны), где уже были почти все вещи, кроме «Небо как кофе», «Большого прожорища», собственно «Реанимации» и еще пары-тройки. Начиналась она с песни «Со скоростью мира», а следующей шла собственно «Долгая счастливая жизнь», по поводу которой автор, вручая мне кассету, сразу же предупредил, не скрывая чувств: «Ух, такую хитяру написал!»

«ДСЖ» с «Реанимацией» были абсолютно горизонтными альбомами, похожими на большой и окончательный the best данной группы. По мысли Егора, это был один продолжительный солдатский сон, миражная модель мира, находящегося в состоянии непрестанной мобилизации. Сны о войне настигают повсюду – даже в отдохновенной композиции-капельнице «Солнце неспящих» на музыку джеймсластовского «The Lonely Shepherd»: «Можно смело рыцарей из „Александра Невского“ топить». Герои ГО – неуловимые мстители, мстящие за что-то столь же неуловимое. Сыворотка летовской правды переходит в пьянящую сому; его «белых солдат» тревожат разве что голографические соловьи. В принципе, подобные грезы о войне не новость: «У войны не женское лицо», «Дембельская» etc. Но на этих альбомах он, во-первых, перевел стрелки на себя, как бы купируя вечные претензии, что «Егор за базар не отвечает». Песня «Реанимация» – самое горькое сочинение Летова и своеобразное излечение от метафорики: в отличие от ранней песни под названием «Эксгумация», «Реанимация» телесна, кровеносна и лимфатична, это настоящее «journey through a body» (как у Throbbing Gristle) со светом в конце смертного тоннеля. У Агамбена в одном эссе встречается выражение «коматозник-запредельщик» – вот это и есть лирический герой «Реанимации».

Во-вторых, былые летовские афоризмы житейского самоедства – «Нас разрежут на части и намажут на хлеб», «Асфальтовый завод пожирает мой лес», «Майор нас передушит всех подряд» etc. – сложились в некое новое приятие и понимание: «Нас поймали на волшебный крючок». Это можно трактовать примерно так: мы лед под ногами майора, но дело не в том, что он на нас поскользнется, черт бы с ним, а в том, что мы скоро растаем и станем безграничной водой, а это куда интереснее. Речь в данном случае идет не о примирении с жизнью, но о ее понимании в розановском духе: «Жизнь есть уступчивость, жизнь вообще есть кое-что, а не нечто».

Эти альбомы очень получились и стали большим событием. И хотя «Коммерсант» открыто призвал возвращать «ДСЖ» на полку, сравнив вокалиста ГО с «поющим мясным фаршем» (простодушный обозреватель издания, сам не подозревая о том, дал тонкую аллюзию на Нормана Мейлера: «Пела она, перемалывая слова так, словно песня была твердокопченой колбасой, которую ее голосу было угодно заглотнуть»), общий тон по отношению к пластинкам был скорее восторженным, и Летов целиком и полностью вернулся в свои права.