Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 26)
Первую звуковую открытку от Летова я пиратским образом получил летом 1994-го. В 1992 году Летов записал Колесову ко дню рождения кассету под названием «Сборник доброй воли» – через некоторое время она получила хождение в узких московских кругах, чему Летов, кстати, не сильно потом обрадовался. Мне ее переписал мой приятель Боря Мирский – уже под названием «Good Times». Там действительно была песня «Good Times» Эрика Бердона, а кроме того, статуарный медляк Creedence Clearwater Revival «Effigy», парадный хит «Blueberry Way» группы Move, оклахомские люди Southwind, Ник Дрейк, Strawberry Alarm Clock, Fairport Convention и еще десяток имен.
Все лето 1994-го я слушал преимущественно две кассеты: актуальный техно-транс-сборник Narcosis (со всякими Sandoz, DJ Hell и т.д.) и эту образовательно-психоделическую коллекцию от Егора.
Наталья Чумакова рассказывает: «Он любил писать сборники – помню, в начале 1990-х у меня была от него кассета с Kinks, Hollies, Iron Butterfly. Мы же впервые познакомились в день похорон Янки. Ко мне заглянул Зеленский (Сергей Зеленский – гитарист Янки. – Прим. авт.), я ему открыла, он строго спросил: „У тебя никого нет?“ Я кивнула, он обернулся и говорит: „Заносите“. Ну и занесли Егора и положили спать. Пока несли, из кармана у него сыпались медиаторы, вся лестница была ими усеяна, такие зеленые самодельные.
А наутро он стал рыться в моих пластинках. У моей подруги был папа-летчик, и у меня стояла привезенная им пластинка венгров Locomotiv GT, и Егор у меня ее в итоге выпросил. Потом много лет спустя я обнаружила ее у него дома и говорю: „Это ж мой винил“. Он возмутился: „Как это твой?“».
Кирилл Кувырдин вспоминает: «Он знал такие вещи, которых я даже не ожидал. У меня папа пел в самодеятельном хоре при Союзе архитекторов, который назывался „Кохинор и рейсшинка“, их пару-тройку раз показывали в каких-то „Голубых огоньках“. Выяснилось, что он их помнит и знает, как мой папа выглядит».
Отчаяние, по замечанию Кьеркегора, наделяет человека многими окрыляющими качествами, в частности «сообщает ему царственный кругозор», так что в этом смысле Летов был хорошим экзистенциалистом. Меня скорее удивляло то, как этот царственный кругозор сочетался с уверенностью в собственных возможностях: он мог слушать огромное количество самой однородной и убедительной музыки из того поля, на котором сам работал, и не питать по этому поводу комплексов и неловкости. Например, Шнуров в какой-то момент вообще перестал слушать чужую музыку и читать чужие стихи, поясняя это тем, что иначе он не сможет написать ничего своего. Жанр, в котором Летов в последние годы играл, – назовем его условно гараж-психодел-фолк – в общем-то, давно исчерпан. Чем больше слушаешь групп оттуда, тем больше возможностей в этом убедиться: ну казалось бы, что еще можно сделать на этой почве? Но он упорно продолжал во всем этом рыться и при этом делать что-то свое и новое. Он как бы брал за основу сам метод, чувствуя в нем себя своим, но почти не кусочничал – очень редко у него можно найти цитаты из собственно песен (например, строчка «Звезды-звезды в моей бороде» как отсыл к раннему альбому Т. Rex «А Beard Of Stars»).
Берт Тарасов вспоминает: «Когда я только собрался поехать в Германию, Егор уже составил длиннющий, на четыре страницы из школьной тетради в клеточку, список интересующих его позиций, с которым я в дальнейшем и гулял по магазинам и музыкальным ярмаркам. Помню, что первой покупкой по приезде был только что вышедший альбом Butthole Surfers „piouhgd“, No Means No, Dead Kennedies, D.O.A., The Seeds и сольники Ская Сэксона из Love. По возвращении Грехов и кто-то еще пытались перехватить часть улова себе».
Летов вообще любил стройный песенный жанр и в последние годы тяготел к такой, я бы сказал, уютной и слегка мещанской психоделии. «Песни красивые», – сказал он застенчиво, закупая сразу несколько дисков Peter, Paul amp; Маrу. Он был именно что коллекционером: все должно стоять на полке, причем в «родном» виде.
Илья «Сантим» Малашенков вспоминает: «Мне как раз перед концертом в МЭИ в 1990-м вернули мои пластинки The Who „Who’s Next“, Патти Смит „Radio Ethiopia“ и мой любимый Grateful Dead „From the Mars Hotel". Ну, я и пришел на концерт с пакетиком винила и еще взял шесть бутылок такого венгерского двадцатиградусного напитка „Рубин". Пошли с Янкой и Джеффом пить этот „Рубин“, назвали это все рубиновой атакой, ну и в результате я Янычу все эти три винила подарил. И она такая говорит Летову: „Вот, понял: у тебя такие пластинки есть, теперь у меня тоже есть!“».
Дисциплина, с которой он собирал необходимые ему пластинки, отражалась в построении собственной музыки.
Павел Перетолчин, барабанщик последнего состава ГО, рассказывает: «Он мне очень много показывал разной музыки, в основном старой, а я ему ставил что-то более современное, всякую, например, английскую психоделию конца восьмидесятых, типа группы Loop. На репетициях он был требовательный и четко понимал, чего хочет добиться. Одна из таких задач, например, – ни в коем случае не сыграть чего-то лишнего. Помню, в песне „Калейдоскоп“ я сделал какой-то брейк, буквально два раза ударил по томам, на что Егор сразу поморщился: ну зачем это вообще?»
Наталья Чумакова свидетельствует: «Стоило кому-то лажануть во время концерта, он менялся в лице прямо в процессе песни. А уж потом в гримерке всем влетало так, что лучше не приводить тех выражений».
Летову одно время очень нравился зал в клубе «Живой уголок», который открыл Жека Колесов в середине 2000-х. Он загорелся идеей дать там единственный концерт «Коммунизма» и неожиданно предложил мне поучаствовать в нем и сыграть на каком-нибудь синтезаторе. Когда я сказал, что не умею играть на синтезаторе, Летов пожал плечами, в смысле, концерт же не прямо завтра, научишься к тому времени. Шоу в результате не состоялось, уж не знаю, к счастью или к несчастью для меня – но я тогда достаточно понял про саму скорость принятия музыкальных и прочих решений.
Игорь «Джефф» Жевтун вспоминает: «Больше всего ему нравилось ходить по лесу и сочинять. Меньше всего он любил играть концерты – процентов на пятьдесят это для него была вынужденная мера. На записях он нас не шибко-то и строил.
Ворчал, естественно, в определенных моментах, скорее технического свойства. Многоканальников не было, и, соответственно, ошибка дорогого стоила. Приходилось переписывать заново весь дубль, отсюда и нервяк. К тому же раньше он писался один, и у него, конечно, все было отрегулировано и подстроено, бобины постоянно крутились и шла работа. Но особого авторитаризма в студии я за ним не припомню. Он часто прислушивался к советам, ничего догматического в нем не было. Но он очень плохо относился к любым внешним контактам – и Кузьмы, и меня. Очень был недоволен, когда нам приходилось чем-то на стороне заниматься, пусть даже и нетворческой деятельностью. Он мне несколько раз с удовольствием пересказывал историю о том, как Артур Ли распускал свой состав, типа взял и всех разогнал, у него аж глазки горели при этом. Ну, разогнал в итоге, и слава богу, хотя, конечно, жалко, скрывать не буду. Мы, конечно, с Кузьмой тоже были хороши, но Егор слишком много сделал для того, чтобы мы там не играли. Мы бы остались, если б он хотел. Но от него как от лидера такого посыла не считывалось».
Перетолчин, заменивший на посту барабанщика, изгнанного за несанкционированное интервью (Летов запретил участникам группы общаться с прессой накануне концерта в Лужниках), Александра Андрюшкина, вспоминает: «Вышли мы где-то на сцену, и в зале начинают скандировать: „Андрюш-кин, Ан-дрюш-кин!“ Егор тут же заявляет в микрофон: значит так, граждане, кто пришел на Андрюшкина, пошли на хуй сразу все, строем!»
Если говорить о расхожих вещах, то, например, у Кобейна ему больше всего нравилась песня «Lithium», он как-то вслух пожалел, что не сам ее написал. У Гребенщикова – «Рождественская», та, что про королеву. У The Doors – «Universal Mind». У Башлачева – «Хозяйка», даже говорил, что хотел бы ее спеть, хотя вообще-то в зрелом возрасте он уже не питал былой романтической склонности к А. Б. и честно признавался, что слушать его тяжело. Он с благодарностью относился к «Машине времени» (за то, что слушал ее в детстве), да даже и ранний «Чайф» однажды похвалил, вспомнив, что пересекался с ними на каком-то восьмидесятническом фестивале.
Я в основном писал ему сборники, а он мне – целые пластинки: Eden’s Children, The Maze, Ant Trip Ceremony, Jason Crest, The Baroques, Eyes Of Blue и пр. На один из таких сборников я записал песню «Любо, братцы, любо» в исполнении Гердта из программы «В нашу гавань заходили корабли», откуда-то у меня взялся такой диск. Егор никак это не прокомментировал, но уже через пару недель мы приходим с моим французским приятелем Пьером Дозом на концерт в Горбушке (там еще на разогреве были «Соломенные еноты»), и вдруг Летов со сцены затягивает эту гердтовскую противотанковую исповедь: «Болванкой в танк ударило, и лопнула броня». На несколько секунд у меня возникло ощущение, что мир превратился в глаз и величаво подмигнул.
В филофоническом смысле была одна вещь, о которой я по-настоящему жалею. В 2002 году Артем Троицкий предложил мне сделать пилот музыкального журнала Q – то есть формально Q, а по духу скорее Mojo. Они принадлежали одному издательскому дому, но если Q в основном превозносил текущую и преимущественно гитарную повестку, то Mojo глядел шире и копал глубже, и нравился мне куда больше. Я предложил Летову вести там рубрику по старой музыке, и он был только «за». Однако в итоге ни Троицкий, ни я не сумели убедить руководство Independent Media в острой необходимости запуска подобного издания, и дело ограничилось тем самым пилотом, напечатанным тиражом в пятьдесят, кажется, экземпляров.