Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 27)
С музыки у нас все началось, ей же и закончилось. Я купил Егору в «Трансильвании» в подарок шестой выпуск серии Fading Yellow – мы тогда ее собирали. Вечером послушал и написал, что там есть как минимум одна гениальная песня. Я имел в виду Линн Касл, бывшую парикмахершу и знакомую Фила Спектора с действительно выдающейся вещью «Rose-Coloured Corner». Песня, кстати, 1967 года выпуска. Если верить отчетам Gmail, письмо было отправлено 18 февраля в 23:51. Согласно отчету медэкспертов, смерть Егора была зафиксирована 19 февраля в 16:57 по местному времени. В действительности же она наступила на какое-то количество часов раньше. Письма он в любом случае не увидел.
13. СНЫ В «ГРОБУ»
Я открываю глаза, не в силах пока понять, где нахожусь. Надо мной стоит Егор Летов и весьма неописуемым образом помахивает бутылкой водки под названием «На березовых бруньках»: «Я уже сбегал!»
Я начинаю припоминать, что лежу на матрасе в «ГрОб-студии» в поселке Чкаловский в Омске на улице имени героя-артиллериста Петра Осминина, куда прилетел на рассвете и сразу завалился спать, а теперь уже день, майский день 2005 года, и самое время воздать должное березовым брунькам. Сам Егор, кстати, в тот день к водке не притронулся, пил пиво и, кажется, даже «Бейлиз». Собственно говоря, почти все наши встречи проходили по одному регламенту: я с водкой, он с тем, что Андрей Платонов называл средним непорочным напитком, иначе говоря, пивом. За завтраком Летову попался под руку прошлогодний Rolling Stone с репортажем из его квартиры, где в частности было отмечено: «Около подъезда встречаем отца Летова. Мы здороваемся; Егор, будто не замечая его, проходит мимо». Летов, зачитывая этот отрывок, впал в веселейшее негодование: «Вот, блядь, репортерская находка! Что значит „проходит мимо“? Да мы утром виделись на кухне, я по сто раз на дню, что ли, должен с ним раскланиваться?!»
В интерьерном плане «ГрОб-студия» напоминала кружок по интересам. В советское время они как раз часто располагались в квартирах на первом этаже, мой отец в начале перестройки вел такой фотокружок в соседнем доме. Задернутые изумрудные шторы. На стенах нет ни одного неживого места: все сплошь завешано фотографиями, плакатами, коллажами, посреди которых выделяется большая панорама Иерусалима. Залежи компакт-дисков и видеокассет. Гитары, магнитофоны, микшерный пульт Alesis. Надежно устланный ковром пол. Непререкаемо включенный телевизор. Старая советская табуретка с бледно-голубым покрытием и следами глубокого ожога. Мне не хотелось бы лишний раз эксплуатировать детскую символику, но «ГрОб-студия» на самом деле была похожа не на рок-клуб, не на лабораторию, не на притон, а, повторюсь, именно на советский кружок, причем кружок многобокий: сразу хоровой, и музыкальный, и драматический, а также художественной росписи, умелых рук и авиамоделирования. Самое трудное – это, сидя внутри, попытаться уразуметь, что каморка на первом этаже и есть та самая мастерская всех мышеловок, звездопадов и лунных переворотов. Вопль «Я люблю голубые ладони и железный занавес на красном фоне» самозародился под этим потолком. На двадцати (если не меньше) квадратных метрах десятилетиями был расфасован паек для сотен тысяч (если не больше) растравленных душ. Был такой английский телефильм ужасов «Stone Таре» (1972) про то, как стены старого дома впитывали все происходившее в нем и тем самым порождали призраков, которые суть одна из форм звукозаписи. Когда я второй раз засыпал в «ГрОб-студии», мне тоже стало казаться, что в комнате отраженным эхом все еще голосит та самая воробьиная кромешная отчаянная хриплая неистовая стая.
Когда Егор записывал свои ранние альбомы, то барабаны было слышно на ближайшей автобусной остановке – факт, подтвержденный многими его гостями той поры. В конце 1980-х соседи всерьез намеревались выселить его из квартиры. Много было сказано и написано про давление со стороны КГБ и иные политические преследования, но почему-то упускают из виду абсолютный коммунальный саунд-террор со стороны уже самого сочинителя: представьте, если у вас за стеной дубль за дублем записывается, например, альбом «Некрофилия» и это продолжается сутками. Впрочем, в последние годы жизни Летов достиг таких степеней эмпатии, что, когда у соседа родился ребенок, он застенчиво осведомился, не мешают ли тому плановые репетиции. Сосед, в свою очередь, сообщил, что, напротив, помогают скорее уснуть. Да и барабаны в ту пору уже использовались электронные.
В случае Летова говорить о сибирском и даже омском панке не вполне прицельно, я бы скорее сузил термин до чкаловско-осмининской волны, взметнувшейся строго из этой кельи. Предельная сжатость и концентрация энергии, обусловленная обилием ограничений самого разного свойства, и дала в итоге столь широкомасштабный оглушительный эффект. Огромность мира – это нагромождение отрицаний, если по Башляру.
Эта прожженная голубая табуретка в студии долго не выходила у меня из головы. Я думал, что сам метод «Гражданской обороны» состоит в резком и взрывном сокращении дистанции. Из крысы – прямо в ангелы. Негодная аппаратура, мат, отсутствие «профессиональных навыков», социальная, да и географическая изоляция и прочее нагромождение отрицаний – не столько поза, сколько необходимые условия для резкого перехода в иное качество, в огромность мира. Это история о том, как совершенно одиночный звуковой пикет вдруг превращается в музыку толпы. Как, имея прозвище Дохлый, начать петь с такой несдержанной мощью, что чуть ли не половина заинтересованного населения будет представлять тебя неким сибирским Микромегасом.
По летовской логике важно, чтобы отправная точка была бесконечно далека от блаженной цели. Сочинить нечто действительно созвучное калифорнийской психоделии конца 1960-х годов можно только здесь, на этой голубой табуретке. Один неверный удобный шаг по направлению к цели лишает тебя всех преимуществ-недостатков и прочих антирегалий. Не может быть «Прыг-скока», если приехать в Лос-Анджелес, засесть в мимикрическую студию и нанять, например, продюсера Брюса Ботника, писавшего The Doors и тех же Love. Взамен будет обычная практика карго-культа, которому Летов, в сущности, сопротивлялся. Он-то хотел быть не как группа Love, но самой группой Love. Отсюда его постоянное стремление называть свои вещи чужими именами – «Сто лет одиночества», «Невыносимая легкость бытия», «Долгая счастливая жизнь». В его системе они перестают быть цитатами и ссылками, а становятся новыми версиями самих себя. Это чем-то сродни старой акмеистской браваде: «Часто приходится слышать: это хорошо, но это вчерашний день. А я говорю: вчерашний день еще не родился. Его еще не было по-настоящему. Я хочу снова Овидия, Пушкина, Катулла, и меня не удовлетворяет исторический Овидий, Пушкин, Катулл».
Но так мог рассуждать модерн, а Летов, хотя и грезил схожим образом в своем манифесте «Двести лет одиночества» чем-то «новым, абсолютно непрожитым», прекрасно понимал, что в его случае вчерашний день родился, был и кончился. Весь его гараж, психодел и панк – это именно что вчерашний день, причем с другого континента. Поэтому, чтобы заново стать (а не просто подражать и, как он выражался, «выскребать по сусекам») той же группой Love, следует заниматься не присвоением, а перевоплощением. Работа с подобной дистанцией и называется передозировкой на все оставшиеся времена. Его аскеза и изгойство в этом смысле не были чем-то искусственным или мазохистским. Только полное осознание того, как ты по-чкаловски далек от условных Артура Ли и Сида Барретта, способно снабдить тебя импульсом для стирания всех календарей и карт и попадания в необходимый музыкальный поток. Его путь в любимый саншайн-психодел всю жизнь лежал через самые неподходящие места, будь то актовый зал Горьковского политехнического института или якутский рок-бар «Гараж», но по-другому он добраться к месту назначения не мог. Из каленой стали – в чудовищные дали.
Кирилл Кувырдин рассказывает: «Я посмотрел на днях кино про Билли Айлиш – там есть момент, где они семьей на койках в спальне песни пишут, ржут, на голоса темы раскладывают. И вот я смотрю кино про Лос-Анджелес пятилетней давности, а будто в Омске побывал, на улице Осминина опять, в начале 1990-х. Я у Егора в его комнатушке ровно такое же удивительное единство душ наблюдал. Конечно, все другое – и место, и время, и люди, – но живые искренние связи такие же, как в случае с кино этим: семья, умудрившаяся существовать в неразосранном режиме. Егор умел создать глубокие родственные связи (родственные на уровне взаимодействия – и очень доверительные) со всеми привлеченными участниками творческого процесса, когда напрочь отсутствуют понты и перетягивание одеял. И ржали в той же тональности, и спорили так же нелепо трогательно и воодушевленно. Кухонные споры – это суперблизко к тем толковищам, что я наблюдал многократно в тусовке ГО».
Роспуск группы в 1990 году, переход в патриотический лагерь и прочие закидоны – это явления из области все той же работы с дистанциями. В летовской логике из крысы можно стать ангелом, а из человека как такового – едва ли. Между крысой и ангелом предположительно существуют симбиотические отношения, а «человек» из них выпал. Поэтому на голубую убогую табуретку сияние может обрушиться, а на стул дизайна, допустим, Джаспера Моррисона, каким бы неопростым и красивым он ни был, – едва ли.