Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 29)
На следующее утро мы опоздали на рейс в Москву. Самолет стоял в стойле, но посадка уже закончилась, пускать нас никак не хотели. Я попробовал козырнуть малоподходящим к ситуации удостоверением развлекательной столичной прессы, а также указал на тот факт, что спутник мой находится в статусе национального культурного достояния. Трудно сказать, какой из аргументов произвел на служительницу меньшее впечатление. Она смотрела куда-то сквозь нас, словно сова, которая везде. Я в итоге остался ждать следующий рейс, а Летов с Наташей поехали на поезде. На паровозе, как он выражался. Четырнадцать лет спустя люди будут обсуждать перспективу присвоения этому аэропорту имени Летова.
Паровоз этого заслуживал больше.
14. УНИЧТОЖАЙ ТАКИХ, КАК Я
У Чеслава Милоша в стихотворении «Зоны умолчания» есть строчка: «…ничто не дает мне права выявлять вещи, слишком жестокие для человеческого сердца». Далее в том же сборнике он обвиняет уже лично поэта Филиппа Ларкина: «Мне тоже, траурный Ларкин, известно – никого не минует смертная бездна, но это не тема – дело последнее – и ни для оды, и ни для элегии».
Музыку «Гражданской обороны» долго и привычно снобировали, считая ее своего рода парарок-н-роллом – за мат, за пакостно-дешевый звук, за провинциальное происхождение, за общий самопал. Но когда к самопалу добавляется еще и самострел (как в летовском поэтическом случае), поверхностное пренебрежение переходит в фазу активного этического осуждения, почти по Милошу: смертная бездна – это не тема и вообще дело последнее.
Летов – манипулятор, тиран и инсинуатор, ему нельзя верить, от него исходит мрак, он себе на уме, он прижимист и единственный на фестивале «Сырок» 1988 года потребовал гонорар за выступление, он пропагандирует человеконенавистничество, он совок, он фашист, он садист, он мазохист, он хмырь, он не пацан, он не мужик, он провокатор, он предатель, он опопсел, он одичал, он купился, он продался, он воспевает смерть, а сам ни за что не умрет – список жалоб всегда отличался значительной широтой и жанровым разнообразием (от стихов «Они же депрессию превратили в профессию»
до песен про «сибирского пса»). При этом по большому счету хейт-лист сводится к одной глобальной претензии, суть которой лучше всего сформулирована в той самой гердтовской версии «Любо, братцы, любо» с «Реанимации»: скажи, а почему ты вместе с танком не сгорел?
Игорь «Джефф» Жевтун рассказывает: «За выступление на „Сырке“ он запросил тысячу рублей (примерно десять тысяч евро по нынешним деньгам. – Прим. авт.). Мы пошли на телефонную станцию в Новосибирске, и он при мне позвонил из автомата и заявил, что мы дорого стоим. Дали в итоге триста, но и это по тем временам было прилично. Конечно, тут не без жеста. Процент определенной наглости у него всегда был, куда ж без него. Но так он действовал не со всеми, конечно. С Кометой, которая делала „Сырок“, он был жестковат намеренно».
В 2007 году иракский художник Вафаа Билал установил у себя в комнате веб-камеру, синхронизированную с пейнтбольным ружьем, так что любой подглядывающий имел возможность также в него и выстрелить. За месяц в него было выпущено что-то около 60 000 пуль. При наличии подобной технической опции на улице Осминина Егор Летов за тот же период времени с несомненной легкостью побил бы иракский рекорд.
Его действительно ненавидели много и долго. Антилетовская оптика отличалась особой незамутненностью; например, в день его смерти я в некоторой прострации наблюдал посты в ЖЖ, причем не ботов, а вполне конкретных и даже знакомых людей, состоящие из реплик «Какой подарочек!» или «Мы его угандошили!».
Через несколько лет после кончины Летова лидер почитаемой им группы «ДК» и его давний знакомец еще по круглым столам газеты «Завтра» Сергей Жариков в свойственной ему герметичной манере объяснял это так: «Ненависть к Летову со стороны провинциалов – это отторжение собственного зеркального отражения: по обыкновению люди не хотят видеть себя такими, как они есть, и то, что его карьера закончилась перепевками „самоцветовского“ треша, – более чем предсказуемо. Совершенно серьезно, безо всякой иронии. Этим Летов и велик, кто еще не понял… Только „Гражданской обороне“ не только удалось смастерить себе здесь соответствующий теме соломенный гроб-самолет, но и внушить окрест, что и на родине рок-музыки их самолеты тоже соломенные».
Летов загнал себя в ловушку собственной катарсической нетерпимости. Коль скоро ты разоряешься о погибели и прочих точках невозврата на регулярной и повторяющейся основе, на твои куплеты автоматически нацеливаются все мыслимые детекторы лжи, а неподлинность – твое второе имя именно в силу того, что ты чересчур подлинно поешь. «Не играй тему, Летов» – так называлась композиция-скетч с альбома вышеупомянутых «ДК». Речь в ней шла, понятно, о саксофонных импровизациях Сергея Летова, который тогда играл с Жариковым, но сама фраза могла бы стать идеальным кличем всех хейтеров Егора, обвиняющих последнего в том, что тот поставил упоение смертью на конвейер.
Отдельно раздражала его педантичность и даже аккуратизм (Егор, кстати, всегда резал мясо на мелкие кусочки, прежде чем начать есть) в сочетании с вроде бы неуправляемыми вибрациями и неоговоренными озарениями. Каждая его мрачная песня кажется выверенной, это всегда своеобразный черный чистовик. Лирический герой ГО был похож даже не столько на самоубийцу, столько на камикадзе. В его саморазрушении чувствовался элемент воинского расписания: сегодня ровно в такое-то время мы будем умирать, а вы – наблюдать. Я был однажды в Японии в музее камикадзе, и удивительная скрупулезность, с которой устроена тамошняя экспозиция, напомнила мне летовский подход к собственным архивам (вот и песню он назвал «Харакири»).
Тем, кто отличался особой бесхитростностью восприятия, Егор казался излишне грамотным и контрастно кротким в личном общении. Возникали вопросы, зачем столь тонкий и отдельный человек решил реализовать себя в столь контактном и массовом виде музыкальных единоборств. Однажды «Оборона» играла на фестивале вместе с «Сектором Газа», и когда Юрий Хой проник в гримерку к Егору и увидел его впервые, то не смог сдержать вопля разочарования, типа «Это и есть Летов?». Летов в ответ рассвирепел, и лидеру «Сектора» пришлось удалиться.
Сергей Попков вспоминает: «В Кургане в 2000 году концерт делали типа трушные панки. Привезли нас в какую-то убитую хату в трехэтажке – ходят шалавы с папиросами, на столе ящик портвейна „Агдам“, водка, и больше ничего. Ну, типа, – от души. А в углу еще стоит мотоцикл „Иж“ или „Урал“, непонятно, как они его туда вкатили на второй этаж. Егор смотрит на все это, а пацаны в непонятках: это панк или че вообще, вы что, вы не уважаете?»
Как бы там ни было, Летов стал полноценным фигурантом cancel culture задолго до появления термина – едва ли не единственный во всей местной рок-музыке, потолок претензий к которой, как правило, ограничивался обвинениями в «продажности» или на худой конец «вторичности». Основные непростительные вехи хорошо известны – это гибель Янки (в предположительном самоубийстве которой многие винили темный летовский образ мысли) и это поддержка антиельцинской коалиции в 1993 году. Впрочем, даже если бы ничего этого не случилось, число хейтеров, конечно, было бы меньше, но сама аура отталкивающего в той или иной степени сохранилась бы как одна из принципиальных линий обороны. По Летову выходило, что скрытые тайники души – они же и гнойники, и я думаю, что как автор, активно работавший с энергией отвратительного, он был готов к проклятиям в свой адрес – да было бы и странно ожидать другого от человека, который в молодости хотел назвать собственный журнал именем Передонова, главного героя «Мелкого беса» Федора Сологуба.
И все же почему именно Летов? Весь предшествующий и сопутствующий отечественный рок тоже не назовешь рупором восходящего потока. Была, в конце концов, целая группа «Крематорий» с ее упорной фетишизацией похоронных процессов. Тот же Майк был крайне горьким и пораженческим автором. Взять навскидку его строчки «Самоубийца берется за перо», «То ли режешь вены, то ли просто блюешь», «Дед Мороз у зеркала с бритвой в руке», не говоря уж про песню «Выстрелы», которая является отчетом о клинической депрессии (и одновременно подстрочником спрингстиновской «Point Blank»). Гребенщиков еще в 1982 году спел: «Единственный выход – это саморазрушение». (Кстати, в 1991 году я лично слышал содержательную байку о том, что якобы БГ и Летов в свое время договорились о том, чтобы покончить с собой в один день. Человек, который мне это рассказал со ссылкой на каких-то осведомленных личностей, – едва ли он сам такое придумал, – впоследствии стал епископом.) Шевчук вообще в перестройку по Первому каналу пел «Когда самоубийство честнее всего». Но главную суицидальную песню русского рока сочинил, разумеется, Башлачев. Мне неизвестно, читал ли он рассказ Томаса Манна «Марио и фокусник», но «Грибоедовский вальс» – это, по сути, его инверсия. В Европе после сеанса гибнет гипнотизер, у нас – клиент.
Но только Летов стал непростительной напастью и приобрел статус стигмы, что в целом неудивительно. С одной стороны, он до крайности задрал планку экзистенциальных неурядиц – от беспредела к трансценденту. Там, где, к примеру, у Майка частный случай достоверного упадка, Егор настраивает сразу на преждевременный вселенский распад. При этом его интерес к патологиям был скорее движением вспять и сработал на контрасте – к началу 1990-х время становилось все более шуточным и игровым, а Летов, наоборот, жал на устаревшие модернистские кнопки, требуя повторить. Он вбухал в довольно-таки одноколейную панк-эстетику нечто совершенно неподъемное, выведя ее в сферы, как выразились бы санкт-петербургские художники, неизбыва. Откровенности приобрели характер откровений. На этот счет Летов закошмарил всех еще в 1980-е с помощью довольно стройной теории, суть которой сводилась к тому, что подлинный рок есть форма изживания из себя человека. «Рок» постигает жизнь не через утверждение, а через смерть и (саморазрушение; чем больше шаманства, тем лучше, и вообще человека нужно «бить щедро и отчаянно», как писал он сам тогда. Особенно если этот человек – ты сам. Игорь «Джефф» Жевтун рассказывает: «Я думаю, что это ему частично льстило – все эти хтонические дела, то, что он делает с залом на концертах и до какого состояния может довести слушателя. Ему в ранние времена, да и потом тоже, определенно нравились суицидальные дела – может быть, тут какие-то фрейдистские темы, связанные с вытеснением. Все случаи суицида пробуждали в нем какую-то частичку радости и возбуждения. Сладострастия, пожалуй, не было, но интерес был. Может быть, он использовал какую-то отрицательную энергию в качестве своеобразного знака равенства – пройти по краешку, но не переходить, остаться в пограничном состоянии, когда ты как бы и там, и здесь».