Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 30)
Прослушивание классического панк-рока, как правило, неотделимо от желания поскорее разбить кому-нибудь бутылку об голову, в то время как пафос «Обороны» – это, в общем-то, «убей себя об стену». Как говорил сам Летов удивительно тихим голосом в не менее удивительном интервью Николаю Мейнерту в 1989 году, Exploited – просто пьянь и ничего больше. К каким-нибудь немецким романтикам вроде вышеупомянутого Клейста или Гельдерлина он был явно ближе, чем к «Автоматическим удовлетворителям».
Интересно, что после смерти Янки почти все субгегемоны сибирского панка дружно стали пенять ему на недопустимый уровень мрачности – хотя сами, в общем, охотно пользовались теми же идеями и саундом. Ник Рок-н-ролл тогда и вовсе выступил с гипостазирующим заявлением о том, что смерть Янки была вызвана «человеконенавистническим звуком ГО».
Впрочем, даже и вне трагедии с Янкой Егор традиционно вызывал подозрения в солидарной вроде бы среде. Игорь «Джефф» Жевтун рассказывает: «С ним однажды захотел скоординироваться Мирослав Немиров, и разговор у них вышел такой. У Немирова была идея делать такой диско-панк и гнать под него речитативом стихи. Короче, „диско“ в этой концепции служило главным словом. А Егор тогда называл свой стиль антисов-рок, и, едва заслышав про диско, он немедленно заявил, что им в таком случае не по пути. От Немирова я потом не раз слышал, что он очень не любит „Гражданскую оборону“, поскольку мы якобы забили и подавили развитие истинного панк-течения в стране. Что уж там Летов такое подавил, я не знаю, но вопросы к нему постоянно возникали – именно внутри движения».
Сергей Попков вспоминает: «Ко мне в конце 1990-х подошла торжественная делегация музыкантов „Гражданской обороны“ – Махно и прочие – с просьбой урезонить Игоря Федоровича. Там прямо тайны мадридского двора: измена идеалам панка и корневой идее, кругом хозяйская воля, нам слова не дают, начинается коммерция, туры какие-то непонятные, мы ничего не пишем на студии, наше будущее в тумане. Я говорю: „Ребят, я не понял, вы кого хотите убрать из ‘Гражданской обороны’“?»
Еще одна особенность ГО состоит в том, что, помимо неслыханной доселе сверхурочности их «работы в черном», группа превратила эту черноту в довольно радужное явление. Летов любил повторять: «Мы цветастые и радужные и воюем с черно-белыми». Разумеется, так казалось далеко не всем, но я почему-то с самых времен школьного ознакомления с летовской музыкой на магнитофоне «Электроника-302» слышал в первую очередь дикое ликование. Музыка была неуживчивой, но никак не мертвящей, исполнял ее не нытик, но горлан, и вместо тоски и скулежа все заполнял собой чуткий бесноватый ор и прочий «хой». Оксюморонный пафос Егора можно соотнести с глумливой русской идиомой «приказать долго жить». «Любые наши усилия обречены на провал, привели бы лишь к новым истерикам, к психологическому и физическому насилию» – вот, к примеру, мысль Бергмана из фильма «Страсть» (1969). Он ее просто дает во весь экран скупыми печатными буквами, так что смысл равен изображению. У Летова же похожий текст утверждает «Как убивали, так и будут убивать», но сопутствующий музыкальный драйв при этом – само торжество, и на этом противоходе неизбежно наклевывается искомый новый оптимизм.
При желании, конечно, и в припеве «Кто-то влез на табуретку, на мгновение вспыхнул свет, и снова темно» можно уловить намек на повешение, но гальваническая разухабистость музыки на раз приводила все к общему знаменателю неконтролируемой радости.
Янка как раз вызывала в корне иные ощущения – вот она действительно была мадам Экзистанс, как выразился бы Жак Дютрон. В свете ее «Ангедонии» или «Берегись» даже самые безрадостные этюды Летова, на мой слух, звучали почти как бит-квартет «Секрет».
Думаю, он потому так и опасался стать «частью попса», что это было, в общем, небеспочвенно: у него был недюжинный дар именно доходчивого сочинителя и пусть специфического, но entertainer’a. Он превращал угрюмую суицидальную схоластику Мисимы, или Достоевского Кириллова, или Нафты из «Волшебной горы» в веселый танец шейк. (Кстати, в экранизации «Волшебной горы» Нафту играл Шарль Азнавур.)
Критерием подлинности для Егора служил праздник. Думаю, это больше всего и раздражало людей – и слишком прыткими выходили его мрачные истины, и все-то у него было весело: веселые войска, веселая граната, веселая наука дорогого бытия (ср.: «Веселый солдат» Виктора Астафьева). Бездонные переживания уживались в его песнях с какой-то удивительной непоротостью. Кирилл Кувырдин комментирует: «Все мои воспоминания о ГО сводятся к ощущению полного счастья от человеческого удивительного взаимодействия, случившегося всего несколько раз и потом уже не дающего забыть или проигнорировать это случившееся». Со слов Колесова, человеческое удивительное взаимодействие в начале девяностых выглядело, например, так: «Когда мы все жили у Кувырдина на Ленинском, были веселейшие времена. Как раз вышел „Прыг-скок“, они получили то ли аванс, то ли гонорар, тысяч десять долларов – более чем нормальная сумма по тем временам. День начинался с похода на Черемушкинский рынок, первым делом ящик пива ну и так далее. Однажды мы с Джеффом и Зеленским в угаре нашли на улице гору протезов для ног, притащили домой и сделали из них подобие инсталляции. Потом какие-то ее части полетели в окно, а следом была затеяна стрельба солеными огурцами по проезжающим внизу мерседесам».
Если говорить о популярных в последние годы обвинениях в ресентименте, то он у Летова, конечно, встречается (строго говоря, его можно усмотреть у кого угодно и где угодно). Но не он определяет его творчество (я не уверен, что Егор вообще оперировал подобным понятием, хотя явно знал его – например, от того же Дугина). Ресентимент – всегда отмазка, а лирический герой Егора скорее отказник (и одновременно активист, что лучше всего отражено в упомянутом тезисе «Мы будем умирать, а вы – наблюдать»). Например, мамоновский «Серый голубь» – это как раз вполне ресентиментная ария богемного пьяницы: «Я хуже тебя, зато я умею летать». Собственно, предлог «зато» и составляет, по большому счету, весь смысл ресентимента. Ресентимент предполагает насущную необходимость упиваться текущим бедственным состоянием либо паразитическую грезу о былом положении вещей. Тогда как в сердцевине лучших летовских песен – действие, сопротивление и вмешательство. У него не «зато», но «вопреки». Фиксация однородных обстоятельств разной степени тягостности – и вспышка. А он увидел солнце. А в горле сопят комья воспоминаний. А у нас не осталось ничего, мы мрем. Попробуйте поменять союз – «зато он увидел солнце», – и вы сразу получите аффект отмщения. Но Летов за себя не мстит.
Об особенностях его пафоса можно судить, например, по такой романтической песне, как «Лед под ногами майора». Она лишний раз иллюстрирует то, о чем мы говорили в шестой главе: Егор не над схваткой, он и есть сама схватка. В песне присутствует майор и существуют некие ОНИ, радостные создания беззащитно-хипповского толка, которые подлежат скорейшему уничтожению. При этом сам лирический герой себя к данной коммуне не причисляет, но идет ради них на совокупную жертву, превращаясь в гололед во имя орущих и запрещенных. Фактически это более агрессивный аналог мечтаний Холдена Колфилда о том, как душеспасительно было бы оберегать детей от падения в пропасть.
Поскольку на середине книжки я внезапно понял, что пишу ее преимущественно для лиц старшего школьного (чем отчасти можно объяснить настойчивые попытки свериться с собственной юностью), то простительно будет сказать несколько слов о тех страхах и рисках, которыми может быть чревато пристрастие к «Обороне» в нежном возрасте.
ГО, безусловно, сильнодействующее средство, о чем наглядно свидетельствует уже тот факт, что упомянутые лица продолжают ее активно в 2021 году слушать. В определенной степени этому способствует известная цикличность российской истории, благодаря которой даже архивные политические агитки, типа «Нового 37-го», наполняются привычным смыслом. Однако куда более сильным центром притяжения служит не диссидентский, но еретический настрой Егора – второго такого мастера по «рытью колодца в ничто» (если использовать выражение Григория Померанца) в местной рок-музыке широкого охвата с тех пор не появилось и, вероятно, не ожидается. Тридцать лет назад шанс сдвинуться рассудком на этой почве был не так уж мал.
Вот, к примеру, кейс – в 1990-е годы Летов получает письмо от парня, где сказано примерно следующее: был у меня брат, нормальный человек, а потом он начал слушать «Гражданскую оборону», выбрил виски, начал ходить в шинели, называть себя Егором, в какой-то момент прибил себе ступни к полу, а в конце концов просто повесился с пластинкой «Прыг-скок» на груди, после чего я вас люто ненавидел, но потом сам послушал и что-то такое понял, в общем, теперь все по-другому.
Даже если исключить по-настоящему клинические случаи, определенная опасность состоит в том, чтобы воспринять песни Летова как пожизненные индульгенции. Благодаря эмоциональному сценарию ГО вырабатывается своеобразный тип нарциссического расстройства («я некрофил, я люблю себя»): слишком легко почувствовать себя (притвориться) по жизни двоечником, но при этом рассчитывать на два высших балла – здорово и вечно. Постепенно вырабатывается собственный табельный раздрай, которым ты начинаешь пользоваться в любой, что называется, непонятной ситуации, и тогда наступает решительная подмена: злобная трусливая жизнь каждому из нас. Я это наблюдал много раз среди друзей, да и сам отчасти был таким. Как убийственно точно сказала Жанна Моро в «Лифте на эшафот», нежелание счастья – тоже трусость.