Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 32)
Надо сказать, что сам Егор высказался в адрес Гарика лишь однажды. Тогда вышел очередной трибьют ГО, где Осипов спел «Соблюдая лишь один закон» в манере Константина Беляева. Я в ту пору по молодости носился с идеями всех примирить и выступать единым фронтом, используя журнал «Афиша» как наш ручной мегафон: «Гражданскую оборону», «Ленинград», «Соломенных енотов», Гарика Осипова, «Аукцыон» и так далее. Короче, в рамках этой инициативы я поставил запись Егору, он ее выслушал, пожал плечами и произнес единственное слово: «Дурак». Больше к теме Осипова Летов никогда не возвращался, чего не скажешь об исполнителе кавера.
Но вернемся к Филиппу Ларкину. Ларкин, признанный лучшим послевоенным поэтом Британии, тридцать лет прожил в городе Халл, работал библиотекарем, там же и умер в 1985 году. Частный взгляд Троицкого на Омск как на самый некрасивый и унылый город статистически уступает репутации Халла, который считался самым депрессивным местом Англии вполне официально. Художник Себастиан Хорсли называл его кладбищем со светофорами. Сам Ларкин слыл меломаном, мизантропом, матерщинником, бывал уличен в националистических высказываниях – никого не напоминает? Ему, в частности, принадлежат строки
(Перевод Андрея Красовского)
Не знаю, читал ли Летов Ларкина, но в принципе мог, потому что он, например, точно ценил Теда Хьюза – а их печатали в СССР в одной антологии издательства «Прогресс» в 1976 году.
Чеслав Милош издал книгу стихов, среди которых был тот самый упрек Ларкину спустя 15 лет после его смерти. Схожим образом и здесь люди в свои шестьдесят не могут успокоиться из-за того, что Егор делал в двадцать. Забвение не грозит ему по многим параметрам. Но долгоиграющая ненависть – один из наиболее прочных.
15. ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА, ИЛИ EVERYTHING IS GOING ACCORDING TO THE PLAN
Когда мы вышли из Центрального парка по направлению к отелю «Плаза», слева от нас оказался магазин игрушек. Летов захотел купить барсука – вдогонку к недавно сочиненному инструменталу «Песня барсука». Но поскольку мы не смогли вспомнить, как будет «барсук» по-английски, визит пришлось отложить. Вместо этого по настоянию местного проводника группы мы зашли в ресторан «ТАО» на 58-й улице, где Егору вздумалось попробовать утку по-пекински. От утки в итоге тоже решили отказаться; уже не помню, то ли она показалась Игорю Федоровичу придирчиво дорогой, то ли я убедил всех, что за подобными делами лучше спуститься в Чайна-таун. Когда мы с Е. Л. спустились в этом «ТАО» в туалет, в предбаннике стоял гигантский африканец в ослепительном костюме и со взглядом как в кубриковском «Сиянии». Он бросился с какой-то приветственной речью к лидеру ГО, чем изрядно обескуражил последнего. Это оказался специальный сортирный портье, который открывал дверь и едва ли не провожал до кабины с таким апломбом, что я до сих пор помню исполненный смятения взгляд Егора.
Барсук, утка, сиятельный африканец – память имеет прихотливое свойство сохранять окольные бестолковые детали и затемнять главное. Но что считать главным и было ли такое? Очевидно, я вел себя слишком беспечно, наверное, мне следовало по меньшей мере записывать какие-то разговоры. Но нью-йоркский покровитель панк-рока Дэнни Филдс в «Прошу, убей меня!» уже как-то высказался на этот счет: «Не хочу показаться циничным, но, если бы я знал, что все обернется такой громкой историей, я бы запасся диктофоном, но тогда все было просто».
Разумеется, в моем случае «история» уже была громче некуда, но при этом все было действительно просто, особенно тогда в Нью-Йорке.
Марсель Дюшан как-то пожаловался на то, что журналисты интересуются чем угодно, но никогда не задают ему главный вопрос: а как вы себя чувствуете? Я как раз общался с Летовым примерно по Дюшану, воспринимая его скорее отдельно от всех тех песен, что засели в сознании.
Мы оказались в Нью-Йорке в октябре 2005 года, когда на него обрушился многодневный, как в джунглях, дождь. «Оборона» жила в гостинице где-то в Челси, а я снимал комнату в Гарлеме. Вместо окна в ней была узкая щель, сквозь которую мне открывался вид на поток, хлещущий по стене дома напротив. С тех пор мне стал понятнее Шатов из «Бесов», который говорил, что они с Кирилловым «в Америке на полу лежали», – подобным образом и я часами валялся на матрасе в своей гарлемской конуре с видом на настенный водопад.
На самом концерте мы, в общем, тоже – правда, не лежали, но стояли в Америке, оставаясь внутренне неподвижными в сугубо мифическом окружающем пространстве. «Оборона» играла в Бруклине в клубе Southpaw, но происходящее внутри мало чем отличалось от выступлений в Ангарске или в клубе «Полигон»: те же песни с той же аурой, такие же панки осаждают сцену, та же непреходящая буча. О не вполне тривиальном географическом положении концерта можно было догадаться разве что по цвету кожи охранников и маркам разливного пива.
Вообще, Летову в Нью-Йорке было неуютно, он любил Сан-Франциско. Но если говорить о панк-ориентирах в целом, то он, конечно, был адепт Америки, а не Британии. Американский панк сохранял определенный поэтический пафос, а музыкально зачастую отсылал к милым сердцу Егора гаражу и психоделу, вроде сборника Nuggets, который нью-йоркский музыкант и коллекционер Ленни Кей впервые выпустил в 1972 году.
Летов любил книгу «Прошу, убей меня!», посвященную как раз американской версии соответствующих событий. Особенно, помнится, ему нравился следующий пассаж из Питера Джордана: «Когда я только начинал играть, где-то в 1965-м, как-то я стою с гитарой посреди своей комнаты, въебенил усилок на полную и ору: „Нахуй!“ – без перерывов, во все горло. И хуярю на гитаре. Мама открывает дверь. Типа, мой дом, моя спальня, что тут вообще происходит. И получается что-то типа: „Нахуй! Нахуй! Нахуй! Нахуй! Ой, мам, извини“. Она такая: „Что ты делаешь?“ А я не знал, что сказать. Не мог объяснить ебучие мотивы своего охуенно антисоциального поведения».
Книга была переведена на русский не слишком аккуратно и местами своевольно, но ему это как раз нравилось – своим ощущением несуразной повышенной точности, я бы сказал, чувством непереводимого внутреннего барсука. «Почему я не там?» – такова была его единственная претензия при чтении.
Наталья Чумакова вспоминает: «Когда затевался первый тур „Гражданской обороны“ в Америку в 1999 году, вот, конечно, люди сидели, мучились. Конечно, было очень соблазнительно поехать в Америку, но при этом это ж вроде как враг, бомбардировки Сербии и все такое. В результате придумали назвать тур „Ракетой из России“, решив, что такой девиз все спишет. На принцип пошел только Джефф – он в Америку ехать наотрез отказался. Потом долго искали человека, который мог бы помочь с визами, – тогда-то и явился к нам Попков, еще с усиками, все сделал, поехал с нами, да так в результате и остался вместо директора. Но надо отдать должное Егору, сам тур он все-таки сорвал. На первом же концерте в Нью-Йорке он толкнул речь о том, какие все вокруг сволочи и за бомбардировку Сербии придется ответить. После чего организатор Марк просто исчез. Мы остались без какой бы то ни было логистики, тур отменился, билеты обратные несдаваемые, непонятно, куда деваться. В итоге нас поселили в мотеле, где-то на шоссе между Нью-Йорком и Балтимором».
Сергей Попков поясняет: «На самом деле я так или иначе исполнял обязанности директора уже с лета 1998 года, а Америка – это вообще моя идея, и потом Егор уже нашел ей идеологическое обоснование. Он до того ни разу не был за границей и категорически не хотел куда бы то ни было ехать. А тут мне поступило предложение от американской приглашающей стороны и как раз подоспели события в Югославии – я подумал, что может получиться отличная история: антиамериканский тур на территории Америки. В Нью-Йорке играли в клубе Tramps прямо на Бродвее, там Игги Поп за неделю до нас выступал. На сцене рубилово, в зале тоже – публика совершенно бешеная с советскими, российскими и сербскими флагами. И вдруг я вижу, что в зале появляется нехарактерного для этого мероприятия вида человек в сером костюме и галстуке и с такой очень характерной незаметной стертой внешностью. Он начинает о чем-то говорить с главным организатором гастролей Мариком по кличке Кошмарик. Я не слышу, о чем они базарят, но вижу, как Марик белеет, лицо у него вытягивается, а тот ему о чем-то размеренно вещает. Потом мы с Кошмариком производим наличный расчет в сортире на унитазе, Тарантино отдыхает, и он осторожно спрашивает: „А что, это всегда так будет?“ А впереди же тур, еще пять городов заряжено. Я говорю на эйфории: „Так это детский сад, обычно гораздо круче!“ Марик тихо говорит: „Ок, понял“. И исчезает куда-то якобы по делам. Но мне уже было не до него, поскольку улицу – Бродвей! – перекрыла толпа фанатов с этими сербскими флагами. Такси не могут проехать, дико сигналят, приезжает полиция, здоровенные негры, мы еще фотались с ними, и начинает разгон. А у этого Кошмарика были два юных промоутера в партнерах. Они прибегают на следующий день и говорят: Марик исчез, телефон не отвечает, жена ничего не знает. Он, оказывается, всех обзвонил и сказал, что тур отменяется. Двинул историю о непродажах билетов, хотя его подельники утверждали, что все ровно наоборот. Как бы там ни было, весь общак остался у Марика. В итоге нас отвозят в мотель за Балтимором, и мы живем в этой одноэтажной Америке до окончания тура. Тогда Егор с Натальей решили дать страх и ненависть в Лас-Вегасе по полной программе, и они его дали! Когда выписывались, латиноамериканские горничные в ужасе входили в их номер, там как в кино: все как положено у рок-звезд, полный разгром и шатание».